глава 36

Дверь закрылась. Я прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Слёзы потекли сразу — я даже не пыталась их остановить. Внутри всё разрывалось на куски. Я сидела на холодном полу в прихожей, обхватив колени руками, и плакала. Не всхлипывала — рыдала. Громко, тяжело, так, что перехватывало дыхание.

Телефон завибрировал в кармане. Я достала, посмотрела сквозь пелену слёз. Сынмин: «Может, выйдем сегодня?» Я не ответила. Не могла. Пальцы не слушались, а горло сжималось от каждого всхлипа. Я отбросила телефон в сторону.

Родители не пришли. Значит, у них двухдневная смена. Я осталась одна. В этом огромном тихом доме, где каждая стена помнила, как я плакала раньше. Но никогда — так.

Я рыдала в прихожей, не в силах подняться. Слёзы текли по лицу, падали на руки, на пол. Через час, наверное, я кое-как встала и побрела в свою комнату. Ноги были ватными, голова кружилась. Я упала на кровать, свернулась калачиком и продолжала плакать. В подушку. В одеяло. В свои собственные руки.

Я не знала, сколько прошло времени. Час. Два. Три. Слёзы закончились — я просто лежала и вздрагивала всем телом, иногда всхлипывая. А потом отключилась. Просто провалилась в темноту.

---

Проснулась я от тишины. Было темно. Часы на тумбочке показывали четыре утра. Тишина давила на уши, на голову, на грудь. Я лежала в кровати одна, в пустом доме, и чувствовала, как внутри снова поднимается тошнотворная пустота.

Я не хотела так больше. Не хотела чувствовать. Не хотела просыпаться.

Слёзы пришли снова — тихие, без звука. Они текли по щекам, и я даже не вытирала их. Я встала, шатаясь, и пошла в ванную. Внутри было пусто и холодно. Я открыла ящик, достала лезвие. Старое, еще в прошлой крови и очень острое.

Я села на край ванны, завернула рукав толстовки. Сделала первый порез. Потом второй. Потом третий. Не мелкие царапины — глубокие. Кровь текла по руке, капала на белую эмаль. Мне было не больно. Было только легче. Каждый порез вынимал из меня кусок той боли, которую я не могла вынести.

Я старалась дойти до вен. Не знала, получилось ли. Рука дрожала, лезвие скользило по мокрой коже. Порезов становилось всё больше. Кровь текла сильнее.

А потом мир поплыл. Голова закружилась, в глазах потемнело. Я хотела встать, но не смогла. Отключилась прямо там, на полу ванной, прижавшись спиной к холодной стене. Лезвие выпало из пальцев. Я провалилась в темноту, и впервые за этот вечер мне стало спокойно.

Ты права, вышло слишком сжато. Давай разверну полноценную сцену с самого начала — от звонка Сынмина Феликсу, потом приезд, обнаружение, звонок Джисону, дорога, обработка ран и утро. Всё от лица Рин, но с использованием её обрывочного сознания в моменты беспамятства — она что-то слышит, чувствует, но не видит.

---

Сынмин

Он не спал. Сидел в своей комнате, смотрел в телефон, ждал ответа от Рин. Она не отвечала на сообщения. Он написал ещё раз — тишина. Позвонил — гудки, и всё.

Тогда он набрал Чонина.

— Чонин, ты не знаешь, что с Рин? Она не отвечает.

Чонин помолчал. Потом сказал:

— Мы расстались. Сегодня.

Сынмин не стал спрашивать почему. Не стал говорить, что тот виноват или что-то ещё. Просто спросил:

— Ты знаешь, она одна?

— Родители на смене. Да.

Сынмин понял, что звонить Чонину с просьбой съездить — неправильно. Тот сам разбит, не нужно его грузить.

Он пролистал контакты. Хёнджин? Отмахнётся. Джисон? Пошлёт. Феликс? Самый добрый из всех, кого он знал. Они раньше тусовались одной компанией, Феликс всегда был отзывчивым. Не откажет.

Он нажал вызов.

— Феликс, извини, что поздно. Ты можешь съездить к Рин? Она не отвечает. Я волнуюсь. У неё было тяжёлое расставание с Чонином, родители на смене. Я не могу сам — у меня нет машины, а добираться через весь город на такси…

— Адрес давай, — перебил Феликс.

Сынмин продиктовал. Феликс сказал только:

— Я выезжаю.

И сбросил звонок.

---

Феликс. Дорога

Он ехал быстрее, чем положено. Ночь, улицы пустые, фонари мигали жёлтым светом. Он не знал Рин близко, но знал, что она для Чонина — всё. И если они расстались, а она не отвечает… Он не хотел думать о худшем, но гнал быстрее.

Дом нашёлся сразу. Тёмный, двухэтажный, все окна черны. Феликс заглушил мотор, вышел из машины. Дёрнул ручку входной двери — она открылась. Не заперта.

— Рин? — позвал он, заходя в прихожую.

Тишина. Он включил свет. Коридор, лестница на второй этаж, но на первом тоже комнаты. Он прошёл в гостиную — пусто. На кухню — пусто. Нашёл спальню — кровать смята, подушка мокрая от слёз, телефон валяется на полу.

— Рин!

Никто не ответил. Он заметил свет в щели под дверью ванной. Подошёл, толкнул дверь.

И замер.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Голова набок, глаза закрыты, лицо белое, как лист бумаги. Толстовка закатана до локтя, и вся рука — от запястья почти до локтя — была в крови. Порезы. Много. Глубокие. На полу растеклась лужа. Лезвие валялось рядом с окровавленными пальцами.

Феликс опустился на колени, потряс её за плечо.

— Рин! Рин, очнись!

Она не реагировала. Он проверил пульс на шее — слабый, нитевидный, но есть. Дышит — едва заметно.

— Сука, — прошептал он.

Мысли метались. Скорая — шум, вопросы, родители, полиция? Нет. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы она очнулась в палате, под капельницами, с психиатрами. Он не знал, правильно ли поступает, но решение пришло само.

Он вытащил телефон, нашёл Джисона. Тот не любил, когда его будили, но сейчас было не до этого.

Джисон взял трубку после пятого гудка. Голос хриплый, злой:

— Ты охренел? Четыре утра.

— Джисон, слушай сюда. Я у Рин. Она порезалась. Сильно. Крови много. Я не вызываю скорую, везу её к тебе. Жди.

Тишина. Потом:

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

— Езжай. Я жду.

Джисон сбросил звонок.

Феликс убрал телефон, быстро замотал её руку чистым полотенцем — жгут, чтобы остановить кровь. Потом подхватил её на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой — как ребёнок. Голова безвольно свисала, лицо прижалось к его груди. Он вынес её из дома, уложил на заднее сиденье машины, пристегнул ремнём, чтобы не падала.

Сам сел за руль и поехал к Джисону.

---

Рин. Обрывки

Я где-то лежу. Меня трясёт. Или это машина? Тепло. Пахнет кожей и чем-то сладким. Чьи-то руки гладят меня по голове? Нет, кажется.

— Держись, — голос. Знакомый. Феликс?

Я хочу открыть глаза, но не могу.

Потом меня снова несут. Шаги, скрип двери.

— Сюда, — другой голос. Джисон.

— Кладу на кровать? — Феликс.

— Да. Свет включи.

Я чувствую, как меня опускают на мягкое. Подушка пахнет табаком. Кто-то расстёгивает мою толстовку, стягивает рукав. Больно. Очень больно.

— Блядь, — Джисон. — Это не просто порезы. Она почти дошла до вен.

— Я жгут наложил, — голос Феликса напряжённый. — Кровь остановил.

— Молодец. Держи её, сейчас буду обрабатывать.

Чья-то рука сжала мои плечи, не давая дёрнуться. Потом резкая, жгучая боль в руке — спирт? Йод? Я закричала, но звук застрял в горле. Кажется, я снова потеряла сознание.

---

Утро

Я открыла глаза.

Комната не моя.Пахнет табаком, старым деревом и ещё чем-то — мужским, резким.

Я попыталась пошевелиться. Левая рука была тяжёлой, замотанной в бинты. Я подняла её перед собой — белые плотные слои, никакой крови не видно.

— Ты живая, — раздался голос справа.

Я повернула голову. У окна в кресле сидел Джисон. Не спал — смотрел на меня. В сером свете утра его лицо казалось бледным, под глазами тени.

— Где я? — спросила я. Голос был чужим — хриплым, слабым.

— У меня дома. Феликс привёз тебя вчера.

Я попыталась вспомнить. Ванная. Кровь. Лезвие. Темнота. Обрывки — машина, голоса, боль.

— Феликс? — спросила я.

— Спит в гостиной на диване. Уснул под утро, ждал, пока ты очнёшься.

Я замолчала. Смотрела на свою перевязанную руку. Пошевелила пальцами — больно, но терпимо.

— Сколько порезов? — спросила я.

— Много, — сказал Джисон. — Я не считал. Но ты могла умереть.

Я не ответила.

— Ты дура, — сказал он без злости. Устало.

— Знаю.

— Феликс не хотел вызывать скорую. Сказал, что ты не выдержишь шума. Позвонил мне.

— Зачем он тебе позвонил?

— Потому что я живу ближе всех, и у меня есть аптечка. И потому что я умею зашивать раны.

Я посмотрела на него.

— Ты меня зашивал?

— Не зашивал — обработал. Швы не понадобились, повезло. Но если ты ещё раз такое сделаешь — я лично отвезу тебя в психушку.

Он сказал это ровно, без угрозы. Просто констатировал факт.

В дверь постучали, и вошёл Феликс. Он выглядел уставшим — волосы спутаны, глаза красные, футболка в пятнах — кажется, моей крови. Увидел, что я сижу, и выдохнул.

— Пришла в себя? — спросил он.

— Да.

— Рука как?

— Болит.

— Будет болеть. Заживёт.

Он сел на край кровати, посмотрел на меня.

— Сынмин звонил, когда ты ещё не очнулась. Я сказал, что всё в порядке, ты уснула у меня. Он поверил.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — сказал Феликс. — Ты бы сделала то же самое.

Я не знала, сделала бы или нет. Но сейчас это было неважно.

— Мне нужно домой, — сказала я. — Родители…

— Они ещё на смене до завтрашнего вечера, — сказал Джисон. — Успеешь.

Я попыталась встать. Закружилась голова, пришлось сесть обратно.

— Не спеши, — сказал Феликс. — Полежи ещё.

Я легла. Смотрела в потолок и слушала, как за окном просыпается город. Где-то вдалеке лаяла собака, проехала машина.

Джисон и Феликс переглянулись. Никто не говорил ни слова.

Я была жива. И это было странное чувство — не радость, не облегчение. Просто констатация. Как у Джисона.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь заживёшь, — сказал Феликс. — И больше никогда не делай так.

Я кивнула. Врать не хотелось — я не знала, сделаю ли снова. Но сейчас, в этой чужой комнате, с этими двумя парнями, которые вытащили меня с того света, мне захотелось попробовать не делать.

Хотя бы сегодня.

Я хотела ещё что-то сказать, но слова застряли в горле. Веки стали тяжёлыми, и я провалилась обратно в темноту.

---

Два часа дня

Я открыла глаза. Свет за окном был ярким, солнце стояло высоко. Я моргнула, привыкая. Комната Джисона — серая, запах табака. Я лежала под одеялом.

Попыталась сесть и только тогда заметила.

На мне была не моя одежда.

Серая футболка — мужская, большая, с чужой этикеткой. Не моя толстовка, не мой топ. И штаны — мягкие, спортивные, тоже не мои. Мои вещи исчезли. Вместе с кровью.

Сердце пропустило удар. Я откинула одеяло, посмотрела на себя — перевязанная рука, чистая футболка. Кто меня переодевал?

В комнате никого не было. Тишина. Где-то за стеной слышались приглушённые голоса.

Через несколько секунд дверь открылась. Вошёл Феликс. Не улыбался. Серьёзный, даже хмурый. Он закрыл за собой дверь и сел на стул у кровати.

— Проснулась, — сказал он.

— Что со мной? — спросила я. — Почему я в другой одежде?

Он посмотрел на меня прямо.

— Потому что ты была в крови. Вся. Я снял с тебя топ и толстовку, стянул штаны. Надел то, что нашёл у Джисона. Чистое.

Я замерла.

— Ты меня раздел?

— Я, — сказал Феликс без тени смущения. — Ты была без сознания, истекала кровью, а я не хотел, чтобы ты лежала в грязной одежде и простудилась. Я не смотрел на тебя. Я просто переодел.

Я сжала край футболки. Внутри всё горело от стыда. Но он смотрел так, будто это было самое нормальное дело в мире.

— Не парься, — сказал он. — Ты чуть не умерла. Стыд — не главное сейчас.

Он замолчал на секунду, потом наклонился ближе. Голос стал тише, жёстче.

— Рин, мы сейчас поговорим. Серьёзно. Я не буду ходить вокруг да около.

Я смотрела на него и не узнавала. Феликс всегда был мягким, добрым, улыбчивым. Сейчас — другой. Взгляд тяжёлый, скулы напряжены.

— Что ты хотела сделать? — спросил он. — Умереть?

Я промолчала.

— Ты резала вены. Глубоко. Если бы я приехал на полчаса позже — мы бы сейчас не разговаривали. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — прошептала я.

— И что? — он не отставал. — Ты хотела этого? Хотела умереть?

Я сжалась. Слёзы снова подступили к глазам.

— Я не знаю, — ответила я честно. — Я просто… не могла больше. Мне было так больно, что я не видела другого выхода.

— Другой выход есть всегда, — сказал Феликс. — Ты не искала. Ты просто взяла лезвие и полоснула.

— А что мне было делать? — голос дрогнул. — Чонин меня бросил. Родители меня не видят. Я всегда одна.

— Ты не одна, — сказал он твёрдо. — Я здесь. Сынмин волновался, позвонил мне. Джисон разрешил привезти тебя сюда, перевязал тебя, не спал всю ночь. Это похоже на «одна»?

Я не знала, что ответить.

— Я не говорю, что тебе легко, — продолжил Феликс. — Я знаю, что ты борешься. С собой, с родителями, со всем. Но то, что ты сделала — это не борьба. Это капитуляция. А ты не имеешь права сдаваться.

— Почему это ты решаешь, имею я право или нет? — спросила я.

— Потому что я тебя откачивал, — сказал он. — Потому что я смывал твою кровь с рук. Потому что я не хочу хоронить семнадцатилетнюю девчонку, которая просто не выдержала.

Он замолчал. Я плакала. Тихие слёзы текли по щекам, я даже не вытирала.

— Что мне теперь делать? — спросила я.

— Жить, — сказал Феликс. — Просто жить. День за днём. Иногда будет больно, иногда невыносимо. Но ты будешь жить. И если тебе захочется снова взять лезвие — ты позвонишь мне. Или Сынмину. Или даже Джисону, он не откажет. Но ты не будешь делать это одна.

— Ты не можешь меня контролировать, — сказала я.

— И не собираюсь, — ответил он. — Но я могу быть рядом. Если ты позволишь.

Я смотрела на него. На его серьёзное, уставшее лицо. На следы моей крови на его футболке — я только сейчас заметила бурые пятна.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Ты бы сделала то же самое.

Я не знала, сделала бы или нет. Но сейчас это было неважно.

— А Джисон? — спросила я. — Он знает? Про одежду?

— Джисону всё равно, — сказал Феликс. — Он спит в гостиной. Я сказал ему, что переодел тебя. Он кивнул и лёг.

Я выдохнула. Стыд не ушёл, но стал чуть меньше.

— Мне нужно домой, — сказала я.

— Вечером отвезу, — сказал Феликс. — Сейчас лежи. Ты потеряла много крови, будешь шататься.

Он встал, поправил одеяло, которое сползло.

— Если захочешь есть — скажи. Джисон обещал сварить суп.

— Джисон варит суп? — я не поверила.

— Удивительно, правда? — Феликс усмехнулся. Впервые за весь разговор.

Он вышел. Я осталась одна.

Лежала на чужой кровати, в чужой футболке, с перевязанной рукой. Стыд смешивался с чем-то ещё — может быть, благодарностью. Или просто усталостью.

Я закрыла глаза и попыталась дышать.

Он сказал: «Просто живи».

Я не знала, смогу ли. Но сейчас, в этой комнате, мне захотелось попробовать.