22 глава

Виктор Цой-спокойная ночь

Месяц назад.

Я проснулась ещё затемно. Голова раскалывалась от усталости, а глаза открывались с трудом. Казалось, будто за одну ночь я постарела на несколько лет. Всё тело ломило, словно я несколько суток подряд не спала. Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в потолок своей комнаты. Тихо. Слишком тихо. На какое-то мгновение мне даже показалось, что всё это был сон. Страшный, жестокий сон, после которого сейчас откроется дверь, мама позовёт завтракать, а папа будет ворчать, что я опять проспала. Но стоило выйти из комнаты, как эта иллюзия рассыпалась.

В зале стояли два гроба.

Мамины любимые цветы лежали рядом вперемешку с венками и лентами. В квартире стоял тяжёлый запах воска, цветов и чего-то ещё, от чего становилось не по себе. Я остановилась в дверном проёме. Не могла заставить себя подойти ближе. До сих пор не понимала, как они здесь оказались. Последние дни превратились в сплошной туман. Люди приходили и уходили, кто-то разговаривал, кто-то приносил еду, кто-то обнимал меня и говорил слова поддержки, но всё это проходило мимо. Я будто смотрела на собственную жизнь через мутное стекло.

Через час нужно было ехать на кладбище.

Последний раз.

От этой мысли внутри всё болезненно сжалось. Я молча прошла в ванную. Ледяная вода обожгла лицо. Подняв взгляд на зеркало, я едва узнала себя. Опухшие глаза. Бледная кожа. Потрескавшиеся губы. Казалось, что вместе с родителями исчезла и часть меня самой.

Я вернулась в комнату и начала собираться. Чёрная водолазка. Тёмные классические брюки. Пальто. Всё выглядело чужим. Как будто это не я стою перед шкафом и надеваю траурную одежду, а кто-то другой.

Когда мы вышли из подъезда, я поняла, сколько людей пришло проводить родителей. Во дворе собрались почти все соседи. Старушки с верхних этажей вытирали слёзы платками. Женщины стояли с красными глазами и крепко сжимали в руках георгины. Мужчины один за другим снимали шапки и молча опускали головы. Никто не разговаривал громко. Даже дети притихли. Снег медленно падал на плечи людей, на цветы, на венки. Весь двор словно замер.

Парни осторожно подняли гробы. Я увидела среди них знакомые лица, но почти никого не узнавала. Перед глазами всё расплывалось. Когда гробы понесли к автобусу, меня словно ударили под дых. Вот тогда я окончательно поняла. Это происходит на самом деле. Не завтра. Не через неделю. Сейчас. Мамы и папы больше нет. Никогда.

Ноги стали ватными. Воздуха резко перестало хватать. Я начала плакать так сильно, что уже не могла остановиться. Слёзы текли бесконечно, дыхание сбивалось, грудную клетку словно сжимали железными обручами. Кто-то поддерживал меня за локоть, что-то говорил, но я ничего не слышала. Только собственные всхлипы. Только боль. Только мысль о том, что утром я ещё могла бы обнять родителей, если бы всё это оказалось неправдой.

Когда мы сели в автобус, стало ещё хуже. Салон был наполнен людьми, запахом цветов, мокрой одежды и холодного зимнего воздуха, который заносило через открывающиеся двери. Я села возле окна. За стеклом медленно проплывал знакомый двор. Наш дом. Качели. Деревья. Скамейка, на которой папа любил сидеть летом. И в этот момент меня прорвало окончательно. Я плакала навзрыд. Так, что болело горло. Так, что невозможно было сделать нормальный вдох.

Рядом кто-то сел. Я даже не сразу поняла кто. Только почувствовала, как меня осторожно обнимают за плечи.

Валера.

Он ничего не говорил. Не пытался успокаивать. Не говорил, что всё будет хорошо. Потому что понимал — сейчас таких слов просто не существует. Я развернулась и уткнулась лицом ему в плечо. Мне было всё равно, что скажет Вова. Всё равно, что подумает Марат. Всё равно, что нас видят остальные. В тот момент мне просто нужен был кто-то рядом. Кто-то живой. Кто-то, кто не даст мне окончательно утонуть в этой боли.

Я чувствовала, как ткань его куртки становится мокрой от слёз, но Валера даже не шелохнулся. Только крепче обнял меня одной рукой, будто пытался удержать от падения. А я сидела, уткнувшись ему в плечо, и впервые за весь этот страшный день позволила себе просто плакать, не пытаясь казаться сильной.

19 декабря.

Со смерти родителей прошло почти сорок дней. За это время боль не исчезла. Она просто стала другой. Уже не было того ощущения, что мир рухнул прямо на голову и не даёт сделать вдох. Не было бесконечных истерик и слёз по ночам. Но и легче назвать это было нельзя.

Я не забыла. Не смирилась полностью. Просто со временем человек привыкает жить даже с самой страшной болью.

Иногда я всё ещё просыпалась утром и на долю секунды забывала, что произошло. А потом память возвращалась, и внутри снова что-то неприятно сжималось. Но теперь это длилось не весь день. Я научилась жить дальше. Хотя бы понемногу.

До конца четверти оставалась всего неделя. Учителя один за другим напоминали про экзамены и контрольные, поэтому почти всё свободное время уходило на подготовку. Странно, но учёба действительно помогала. Пока сидишь над тетрадями и учебниками, голова занята чем-то конкретным. Формулами, датами, правилами. И на несколько часов можно забыть о том, что творится внутри.

Чего нельзя было сказать о Марате.

После смерти родителей каждый из нас изменился по-своему.

Вова почти всё время пропадал на работе. Его взяли на завод, где раньше работал отец. Конечно, не на полноценную ставку, но даже это было огромной помощью. Теперь он уходил затемно и возвращался уже вечером, уставший настолько, что иногда мог уснуть прямо за кухонным столом.

Марат же почти перестал бывать дома. То друзья. То улица. То какие-то дела, о которых он не рассказывал. Наверное, ему тоже было тяжело находиться в квартире, где всё напоминало о родителях.

Утро. 6:56.

Я проснулась ещё до звонка будильника. В комнате стоял полумрак. За окном только начинало светать. Декабрьские утра всегда казались какими-то сонными и холодными.

Я медленно выбралась из-под одеяла и сразу поёжилась. Пол был прохладным. Из окна тянуло зимним холодом.

Подойдя к подоконнику, я отодвинула край занавески и замерла.

Снова снег.

Крупные белые хлопья медленно кружились в воздухе под светом редких фонарей. Двор ещё не успел проснуться. Машин почти не было. Только дворник лениво расчищал дорожку возле соседнего подъезда, оставляя за собой длинную тёмную полосу среди свежего снега.

Я прислонилась плечом к стене и несколько секунд просто наблюдала.

Почему-то именно зимой мысли всегда становились громче.

На душе было спокойно. Не хорошо. Не счастливо. Просто спокойно. Будто после долгой бури море наконец перестало бросать волны о берег.

Конечно, забот стало намного больше.

Раньше я никогда не замечала, сколько всего делает мама за день. Приготовить завтрак. Постирать вещи. Убраться. Сходить в магазин. Проследить, чтобы дома был порядок.

Теперь большая часть этих обязанностей легла на меня.

Иногда я уставала настолько, что вечером просто падала на кровать не раздеваясь. Но жаловаться было некому. Да и не хотелось.

Я тяжело вздохнула и направилась в ванную.

Там было тепло. Зеркало над раковиной слегка запотело, а на полочке всё ещё стояли вещи родителей. Их шампуни, папин одеколон, мамин крем для рук.

Никто так и не решился убрать их.

Слишком больно.

Я открыла зеркальный шкафчик и достала зубную щётку с нижней полки. Выдавила пасту. Включила воду.

И, как это обычно бывает по утрам, мысли снова начали жить своей жизнью.

Совершенно неожиданно в голове появился Валера.Кудрявый.Со своей вечной ухмылкой.Со своими дурацкими прозвищами.

С привычкой называть меня кошкой каждый раз, когда я начинала злиться.Я замерла с зубной щёткой в руке и нахмурилась.Странно. Очень странно.Я не видела его больше месяца.После похорон он будто исчез.Не приходил.Не искал встречи.Не появлялся во дворе.Даже случайно не попадался на глаза.Будто его и вовсе никогда здесь не было.И почему-то именно это меня беспокоило.

Раньше рядом с ним постоянно крутился Марат, отпуская свои глупые шутки и подколы. Теперь же младший брат вообще перестал упоминать Валеру.Будто между ними что-то произошло.Или будто они оба специально избегали этой темы.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале.Под глазами всё ещё залегли лёгкие тени от недосыпа. Волосы растрепались после сна.Ничего особенного.Но почему-то мысли всё равно возвращались к одному человеку.

Где он сейчас?Почему пропал?И почему меня вообще это волнует?Я недовольно поджала губы и отвернулась от зеркала.

— Вот ещё, — пробормотала я себе под нос.

Но избавиться от мыслей о кудрявом так и не смогла.

Было обидно. Слишком странно всё это выглядело. Вроде мы нравились друг другу... или нет? Или это я сама себе придумала, потому что так проще, чем признать, что ничего непонятно. Мысли путались, цеплялись одна за другую, и от этого становилось только хуже. Я резко выдохнула, будто могла этим сбросить напряжение, сплюнула в раковину и заставила себя заняться делами, чтобы не зацикливаться.

На кухне всё было как обычно для 90-х: старый холодильник тихо гудел, на плите стояла эмалированная кастрюля, чайник с уже потемневшими пятнами от времени. Я двигалась на автомате — достала яйца, хлеб, поставила сковородку. Руки делали привычную работу, а голова оставалась где-то далеко, застряв между мыслями о Валере и этим странным чувством недосказанности.

Когда я пошла будить мальчиков, в квартире было слишком тихо. Не просто «они спят», а именно пусто. Я открыла дверь в комнату Марата — кровать смята, но его нет. Заглянула к Вове — тоже пусто. Курток на вешалке не было. Обуви тоже.

Внутри неприятно сжалось.

Я постояла в коридоре, глядя на закрытую дверь, и попыталась придумать нормальное объяснение. Рано ушли? На работу? Но Вова в такое время обычно ещё дома. И Марат тоже не из тех, кто молча исчезает утром.

И в этот момент зазвонил телефон.

Резкий, домашний, проводной — тот самый, который стоял на тумбочке и от которого всегда вздрагиваешь, даже если ничего плохого не ждёшь.

Я взяла трубку почти сразу.

— Алло? — голос прозвучал осторожно.

— Аксинья Кирилловна? — мужской голос, официальный, спокойный.

Я на секунду напряглась.

— Да... здравствуйте. Это кто?

— Вас беспокоят из больницы номер четыре. У нас поступил пациент — Суворов Владимир Кириллович.

Мир будто на секунду замедлился.

Я села на край стула, потому что ноги резко стали тяжёлыми.

— Что с ним? — голос сорвался быстрее, чем я успела подумать.

— Утром поступил после травмы. Нападение. В ногу была вбита доска с гвоздями. Сейчас он на операции. Врачи говорят, всё проходит успешно, угрозы жизни нет. Мы позвонили, чтобы вы были в курсе и не переживали.

Я несколько секунд просто молчала, сжимая трубку так, что пальцы заболели.

В голове не укладывалось.

Вова.

Операция.

Гвозди.

Кто вообще до такого додумался?

— Я... поняла, — выдавила я наконец. Голос дрожал, но я старалась держаться. — Спасибо. Скажите, пожалуйста, когда можно будет приехать.

— После операции вам перезвонят.

— Хорошо.

Я положила трубку очень медленно, будто боялась, что если отпущу резко — всё окажется правдой окончательно.

На кухне всё ещё шипела недоготовленная еда. Чайник тихо постукивал, закипая.

А я просто сидела и смотрела в одну точку.

И в голове крутилось одно и то же, почти злое от непонимания:

Ну и бред... с утра пораньше.

**********************

Я пошла доготавливать еду — потому что если я сейчас остановлюсь, начну думать, и тогда всё снова поплывёт. Марат там, он вернётся, убеждала я себя. Он всегда возвращается, даже если пропадает, даже если злится, даже если делает вид, что ему всё равно. Кухня жила своим привычным шумом: сковорода тихо шипела, чайник остывал, запах жареного хлеба наполнял квартиру. В этом было что-то почти успокаивающее, будто можно сделать вид, что жизнь нормальная.

Но это ощущение держалось ровно до звонка в дверь.

Резкий, громкий, как будто кто-то специально вырвал меня из мыслей.

Я на секунду застыла, вытирая руки о полотенце.

Марат.

Первое, что ударило в голову. Я почти автоматически пошла открывать, даже не подумав, почему он звонит, если у него есть ключи.

Но на пороге стояли сразу трое.

Валера. Марат. И Андрей.

И вместе с ними — каталка.

У меня внутри всё резко оборвалось.

Я не сразу поняла, что на ней Вова. Сначала просто белое лицо, неподвижность, чужая тяжесть происходящего. И только потом дошло — мой брат.

— Чё смотришь? Помогай давай, — бросил Валера, проходя внутрь так, будто это не что-то страшное, а просто срочная работа.

Я стояла и не могла сдвинуться.

В голове было пусто и одновременно слишком громко.

Почему он на каталке?Что с ним?Почему никто не объясняет?

— Что тут происходит? — наконец выдавила я, но голос прозвучал глухо, будто не мой.

Никто даже не повернулся.

Это было самое страшное — не крики, не паника, а то, что меня будто вычеркнули из происходящего.

— Марат, куда его? — спокойно, слишком спокойно спросил Валера, уже двигаясь дальше.

— Вторая дверь от Аськиной, — коротко ответил брат.

Я уловила это «Аськиной» и почему-то от этого стало ещё хуже. Как будто моя комната — это просто ориентир в пространстве, а не место, где вообще есть я.

Они быстро переложили Вову на кровать.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

И от этого внутри у меня поднималась паника — потому что люди так двигаются, когда уже всё решено, когда они знают больше, чем ты.

Я стояла в дверях и смотрела на Вову, пытаясь найти хоть какой-то знак, что он просто в обмороке, что всё не так страшно, как выглядит. Но мозг уже сам дорисовывал худшее, и я злилась на себя за это.

Не думай. Просто не думай.

— Ну всё, я пошёл, — сказал Валера, будто ничего не произошло. — Марат, скажешь, как Вова очухается.

Он пожал руку Андрею и Марату и пошёл к выходу.

И прошёл мимо меня.

Не посмотрев.

Не остановившись.

Как будто я — просто часть стены.

И в этот момент во мне что-то неприятно дернулось.

Серьёзно?Вот так просто?После всего?

— Пф, ну и катись, — вырвалось у меня почти автоматически, тихо, зло, больше в пустоту, чем ему вслед.

Я даже не думала, что он услышит.

Но он услышал.

Он остановился.

И медленно повернулся.

Всё внутри у меня сжалось, но я не отступила.

Он подошёл слишком быстро, слишком резко, и в следующую секунду уже сжал моё запястье и вытащил в коридор.

Я успела только вдохнуть.

— Чё сказала? — голос низкий, злой.

Но не только злой. В нём было что-то напряжённое, будто он держится из последних сил.

Я почувствовала, как во мне поднимается всё сразу — страх, злость, обида, усталость.

И ещё что-то, что я не хотела признавать.

— Чё слышал, — резко ответила я, вырывая руку. — Катись отсюда. Тебе тут не рады.

На секунду повисла тишина.

Я вдруг поняла, что у меня дрожат пальцы, но остановиться уже не могла.

— Я тебе жизнь спас и брату твоему, — резко сказал он. — Ты мне благодарить должна.

И вот тут меня будто прорвало изнутри.

Потому что я правда не понимала.

Если он спас — почему тогда исчезает?Почему проходит мимо?Почему смотрит так, будто меня нет?

Я усмехнулась, но в этом не было ничего смешного.

— А зачем ты это сделал? — голос сорвался, но я уже не остановилась. — Может, я сдохнуть хотела? Ты сам тогда сказал, что у меня есть Вова, Марат... и ты.

Я на секунду замолчала, сглатывая ком.

— По итогу никого из вас рядом нет. Ты просто наплёл тогда, чтобы я не ныла?

Валера сжал челюсть.

И впервые за всё время он выглядел не злым — а как будто ему реально больно это слышать, но он не позволяет себе это показать.

— Пошла ты, Аксинья, к чёрту, — резко бросил он и отвернулся.

__________________

Скоро вы все узнаете милые, скоро.....👇👇👇👇👇👇👇👇👇👇👇👇

https://t.me/TurboandAksunua