Глава 35. Сны в пустой камере

Кап. Кап.

В этом мире остался только звук падающих капель. Если закрыть глаза, можно было вообразить пустынную мостовую, тихие шаги, фантомный шелест листьев и дождь, бьющий по зонту. Стоит отпустить фантазию — и вот он бредёт по улице не один.

Рядом с ним стоит Сай, улыбаясь уголками губ и держа зонт над их головами.

Или же они сидят в скромной, но уютной комнате, наслаждаясь ароматом чая и мягкостью фруктов. И сладостью чужих губ.

Как жаль, что это всего лишь мечты. Несбыточные в своей красоте и простоте.

Лиэ погрузился в них с головой в то мгновение, когда за ним со скрежетом захлопнулась зачарованная дверь. Все силы покинули его, и он упал на грязный пол и беззвучно заплакал.

Больше не было тепла. Не было чёрных глаз, в которых он тонул с самой первой встречи, даже не надеясь однажды вынырнуть.

Когда слёзы кончились, пришли смятение и пустота.

И тревога.

Однажды он попытался узнать, что случилось с Байме, сгорая от беспокойства за брата и чувствуя пока смутную и неуловимую вину перед ним. На его слова стражник презрительно хмыкнул и повернулся спиной. Это было одно из самых главных правил тюрьмы: не разговаривать с заключёнными.

Было ещё очень много всего, что можно и нельзя было делать, но Лиэ не стал ничего узнавать — просто свернулся калачиком на жёсткой кровати и больше ничего не слышал и не чувствовал.

Он возрождался только во снах, но и те были скоротечны.

В первый год своего заточения Лиэ плохо осознавал ход времени и смену времён года. Просто в одно время с потолка капало сильнее обычного, а в другое в его камере становилось пугающе тихо. Слышалось только потрескивание факелов, которые зажигали ночью, да почти неслышные шаги стражников.

Эти звуки были слишком тихими, а желание вновь услышать то самое обращение, бархатистый голос, задорный смех — слишком сильным.

В клубящейся темноте камеры ему виделись чёрные глаза, единственный лучик лунного света, проникающий сквозь крошечное окошко под потолком, напоминал переливы длинных мягких волос.

Только сейчас Лиэ осознал: жить в мечтах так просто. Он не хотел возвращаться в реальность без никого.

Теперь я понимаю тебя. Но у меня не хватило бы сил резать себе руки, чтобы проснуться. Я бы не захотел просыпаться.

На второй год к звуку падающей воды примешался звон разбивающихся о камень слёз.

Иллюзии больше не могли даровать прежнего блаженства — их стало слишком мало. Пустая, холодная реальность утопила его в отчаянии. Оставшись наедине со своими мыслями, Лиэ потерял волю к жизни. Но смерть была слишком большой привилегией для него.

Как бы он не старался, в самый последний момент что-то останавливало от последнего шага. Колокольчик в его руках был холоден как лёд, но по-прежнему источал тусклое сияние.

На третий год пришло смирение.

Каждое утро он просыпался в одно и то же время, расчёсывал волосы, укладывал их в простую причёску, одевался в поношенный невзрачный наряд. И подолгу смотрел в маленькое окошко у самого потока, наблюдая, как падают огненно-красные листья. Они напоминали пламя сотни свечей, которое, вспыхнув на мгновение, тут же гасло, не оставляя после себя тепла.

После на смену листьям пришли воздушные снежинки. Стук капель в камере прекратился, но зато теперь до Лиэ доносился призрачный хруст снега. Царящий в камере холод не пугал его — лёд в его сердце был куда страшнее.

С приходом весны вернулась капель в его собственном маленьком мирке.

Сырость стала привычной и больше не причиняла прежних неудобств. Теперь в перезвоне капель Лиэ не слышал криков боли и страданий — на смену им пришла тоскливая песня о несбыточном счастье.

Четвёртый год так и не наступил.

В один из вечеров, когда сквозь окошко лился нежный персиковый свет, дверь, что не открывалась годами, скрипнула. В привычном мире, состоящем из стука капель и тихих шагов заключённого, этот звук оказался разрушающим.

Смолк дождь за окном.

Стихла и капель.

Зато прежде почти неслышное сердцебиение теперь громом отражалось от стен. Лиэ в ступоре наблюдал, как в камеру входит облачённый в лёгкие доспехи стражник, как он снимает маску с лица, как подходит ближе с изломанной, но счастливой улыбкой.

— Брат.

В груди, где столько лет обитала лишь зимняя стужа, наконец разлилось тепло. Лёгкая, как крыло бабочки улыбка поселилась на бледных губах. Ослабевшие руки робко, неуверенно схватились за рукав строгого одеяния, а после неожиданно сильно притянули к себе.

Байме поначалу растерялся — после долгих лет, полных снега и острых камней, чувствовать тепло было непривычно. Но скоро с его губ сорвался облегчённый смешок.

— Ты так и не оставил попыток спасти меня? — тихо проговорил Лиэ, отстраняясь и внимательно осматривая младшего брата.

Под тёмными глазами пролегли усталые тени, лицо осунулось, но Байме выглядел таким счастливым, как никогда прежде. Будто наконец исполнил обещание, данное много-много лет назад.

— Я потратил много времени, чтобы попасть сюда, — негромко сказал Байме, и без лишних слов потянул Лиэ за собой.

Тот едва поспевал за его широким шагом, порой даже приходилось срываться на бег, чтобы догнать хмурого стражника с ярко выделяющейся на лице улыбкой.

— Нам нужно поспешить, иначе нас заметят, — ещё тише сказал Байме, увлекая Лиэ в узкий коридор. — После стольких попыток мне наконец удалось проникнуть сюда и стащить у стражника ключ. В этот раз я точно спасу тебя.

Видя решимость в строгих тёмных глазах, Лиэ не оставалось ничего другого, кроме как смириться. Вместо того, чтобы защищать, защищали и спасали его. Он так и не смог выполнить наказ матушки.

— Разве это не плохо скажется на твоей репутации? — с сомнением спросил Лиэ. — Ты ведь Четвёртый генерал, для тебя подобные... действия недопустимы.

«Ошибки» так и застряли в горле — очевидно было, что Байме не считает свои действия неправильными. Наоборот, он, судя по всему, воздвиг в первоочерёдную задачу высвободить его из тюрьмы. Лиэ не мог отрицать поселившуюся в своём сердце радость, когда брат появился перед ним и увёл его из места, где каждый день шёл дождь.

Байме мельком посмотрел на брата, и напряжение, прежде сковывающее его сердце, рассеялось. Он знал, что звание Четвёртого генерала — самое меньшее, что он может отдать ради своего брата.

— Пустяки, — равнодушно бросил он, взмахивая рукавом.

Миновав запутанные коридоры и ловушки, они оказались у берега кристально-чистой реки, рядом с которой рос бамбуковый лес. Солнечные лучи бардовым покрывалом стелились по водной глади, терялись в длинных листах бамбука, гнали чернильные тени прочь, загоняя в самые укромные уголки. Давно позабытые виды вспыхнули в памяти с новой силой, заставляя сердце биться чаще и внимательнее присматриваться к каждой веточке.

— Прости, что не смог вызволить тебя раньше, — понуро опустив голову, проговорил Байме. — Если бы только я поторопился, ты бы...

Одна улыбка смела все прочие слова и растворила их в воздухе.

— Тебе не за что извиняться. Ты сделал для меня очень многое.

Это было прощание.

Лиэ смахнул предательски набежавшие на глаза слёзы. Повинуясь душевному порыву, он заключил брата в крепкие объятия. Байме на секунду опешил, не ожидав объятий, но уже в следующее мгновение ободряюще и чуть неловко похлопал Лиэ по плечу.

Прежде, чем Байме успел что-то сказать, Лиэ отстранился. Его взору предстали плотно сведённые к переносице брови и угрюмые глаза. Не сдержавшись, Лиэ тихо рассмеялся и мягко произнёс, сдерживая дрожь в голосе:

— Ты уже не ребёнок. Хватит хмуриться. Если хочешь что-то делать — делай, если хочешь что-то сказать — говори. Я всегда выслушаю тебя.

Байме в смущении отвёл взгляд. Его пальцы мелко подрагивали, но на лице не отразилось никаких чувств.

— Береги себя. Я позабочусь о том, чтобы тебя оставили в покое.

Он замолчал, редкое выражение нерешительности мелькнуло в глазах.

— Прощай, — на выдохе сказал он.

Перед внутренним взором раз за разом проносились сменяющие друг друга времена года, и в каждом из них было что-то своё, особенное, прекрасное. Охота на мальков, когда он, ещё не умея читать и писать, свалился в пруд, а Лиэ со звонким смехом вытаскивал его на берег. Первое их приготовленное блюдо, на вкус оказавшееся настолько ужасным, что вся семья едва сдерживала желание закрыть глаза и заткнуть нос.

Первый взмах меча на пути становления Четвёртым генералом, сделанный ради брата. Гордость от получения столь высокого звания и кувшин лучшего рисового вина, распитый на двоих.

Убитые люди, ступившие на порочный путь — ради того, чтобы с ним считались и не кривили губы, не шептались по углам и не смотрели на Лиэ так, будто он ничего не смыслит в воспитании воина.

Единственная ссора, мягкая улыбка, покаяние, радость от того, что всё возвращалось на круги своя.

Всё это оставалось в прошлом, уплывая вдаль вслед за сдавленным прощанием.

Точно так же, как в лесу скрывалась сломленная судьбой фигура в серых одеяниях.

Порывисто отвернувшись, Байме спустился на бег и вскоре скрылся в лучах закатного солнца. Он то и дело оборачивался, но неизменно шёл вперёд.

Бредущая среди тонких зелёных стволов бамбука фигура не оборачивалась — иначе уйти уже не смогла бы. Впереди было только море зелени да журчание ручья с редкими криками птиц. Иногда слышались взмахи крыльев, тихий шёпот сорванных с самых вершин листьев. Сумерки прокрадывались на землю, поглощая всё вокруг, и скоро остались видны только смутные очертания и силуэты.

В памяти вспыхивали разрозненные картины, каждая из которых была слишком дорога, чтобы расставаться.

Но иногда необходимо прощаться.

Чтобы однажды, возможно, встретиться вновь.

В просвете между шумящими листьями появилась яркая луна. Тени стали длиннее, искривляясь от слишком сильных порывов весеннего ветра. Порой они складывались в причудливые фигуры, лес давал им голоса, но слов было не разобрать — слишком тихи они были.

Весенние дни отличались коварством: днём солнце дарило столько тепла, что в пору было одевать летние одежды и обмахиваться веером. Ночь же остужала такие порывы, напоминая о холоде недавно отступившей зимы. Этой ночью тепло дарило только украшение в форме колокольчика, трепетно оберегаемое от чужих рук.

Потому что второго такого больше не было.

Лиэ поплотнее закутался в накидку, что дал ему Байме, не давая колокольчику на груди остыть. Он не мог потерять то последнее тепло, что у него осталось.

Медленно его фигура растворилась во мраке, сопровождаемая только изломанными тенями и тихим звоном призрачного колокольчика.