49. Тюрьма и тишина

Тома увезли в следственный изолятор. Билл нанял адвоката - лучшего в городе, дорогого, с идеальной репутацией. Тот сказал, что шансы есть. Том действовал в состоянии аффекта, нападавшие были вооружены. Если удастся доказать, что он защищался, дадут условный срок или несколько лет. Не смертельно.

Но Том не хотел защищаться.

- Я убил их, - сказал он на первом допросе. - Холодно, осознанно. Я хотел их убить. Сажайте меня.

Элиас узнала об этом от Билла - адвокат передал через него. Она сидела на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем, и слушала.

- Почему он так делает? - спросила она. - Почему он не борется?

- Потому что он хочет наказания, - ответил Билл устало. - Он считает, что заслужил.

- Но это не так.

- А он считает иначе.

Через неделю Элиас добилась свидания. Через стекло, с трубкой. Том сидел напротив - в серой робе, исхудавший, с тёмными кругами под глазами. Скулы заострились, брейды спутались, на скуле - синяк. Он взял трубку.

- Эли, - сказал. - Зачем ты приехала?

- Увидеть тебя.

- Не надо было.

- Ты не ешь там? - спросила она, глядя на его осунувшееся лицо.

- Не хочется.

- Том, что они с тобой делают?

- Ничего. - Он отвел взгляд. - Я сам.

- Ты сам бил себя?

Он молчал. Это было ответом.

- Том, - голос Элиас дрогнул. - Пожалуйста. Не ломай себя. Мы тебя вытащим. Адвокат говорит, что есть шанс.

- Не надо меня вытаскивать, - ответил он. - Я там, где должен быть.

- Ты не убийца.

- Убийца. Я убил отца. Я убил троих в гараже. Я стал тем, кем он хотел меня видеть.

- Ты не он.

- Уже.

Он посмотрел на неё. В глазах - пустота. Такая же, как у Гилберга.

- Прощай, Эли, - сказал он.

- Том, не...

Он положил трубку. Встал. Ушёл, не оборачиваясь.

Элиас кричала в стекло, стучала кулаками, но её не слушали. Охрана вывела её из комнаты для свиданий.

В машине, по пути домой, она не плакала. Сидела, смотрела в окно и молчала. Билл сжимал руль, бросал на неё тревожные взгляды, но не спрашивал.

- Он сказал «прощай», - прошептала Элиас.

- Он просто расстроен.

- Нет. Он прощался.

Через две недели Тома перевели в другую тюрьму - следственный изолятор строгого режима, за сто километров от города. Билл сказал, что это стандартная процедура. Элиас не поверила.

- Ты поедешь со мной на следующее свидание? - спросила она.

- Конечно.

Но до свидания они не доехали.

Через десять дней после перевода Тома перевозили в автозаке в другой корпус. В машине, кроме него, было ещё трое заключённых - те, кого подослали люди Гилберга. Те, кто остался на свободе. Те, кто мстил за хозяина.

Их никто не обыскал. Или обыскали плохо.

Тома ударили в живот. Три раза. Заточкой, которую пронесли через охрану.

Он истёк кровью по дороге в больницу. Умер в машине скорой, не приходя в сознание.

Элиас узнала об этом от Билла.

Он пришёл домой белый как мел, сел напротив неё, взял её за руки. Глаза красные, опухшие - он плакал по дороге.

- Элиас, - сказал он. - Том... его больше нет.

- Что значит нет? - спросила она. Голос чужой, не её.

- Его убили. В тюрьме. Люди Гилберга.

- Ты врёшь.

- Элиас...

- Ты врёшь! - закричала она. - Он обещал, что вытащит себя! Он сказал, что больше не сломается!

- Он не обещал. Он сказал «прощай».

Элиас замерла.

«Прощай, Эли».

Он знал. Он знал, что не вернётся.

Она закричала. Не слова - просто звук, дикий, животный, вырывающийся из груди. Кричала, пока не сорвала голос. Билл обнимал её, гладил по голове, плакал вместе с ней.

Они просидели так до вечера.

Похороны были через три дня. Тело Тома отдали родственникам - то есть Биллу. Никого больше не осталось.

Билл стоял у могилы один. Элиас не пришла - не смогла. Лежала в квартире, свернувшись калачиком, и смотрела в стену.

Она не плакала. Слёзы кончились.

Внутри была пустота. Такая же, как у Тома в последние дни. Пустота, которая не заполняется. Ничем. Никем.