50. Пустота, которая не заполняется

Три дня после похорон Элиас не выходила из комнаты. Билл приносил еду — она не трогала. Стучался — не отвечала. Он сидел под дверью часами, слушал тишину.

— Элиас, — говорил он. — Ты должна поесть.

Молчание.

— Элиас, пожалуйста.

Молчание.

На четвёртый день дверь открылась. Она вышла — другая. Волосы спутаны, глаза красные, пустые. Футболка в пятнах — она не стирала её со дня похорон.

— Дай денег, — сказала она.

— Зачем?

— На сигареты.

Он дал. Потому что не знал, что ещё делать. Она ушла. Вернулась через час. С пачкой сигарет и с маленьким пакетиком, который спрятала в карман.

— Что это? — спросил Билл.

— Витамины, — ответила она.

И закрылась в комнате.

Через две недели Билл нашёл в ванной шприц.

Он стоял с ним в руке, смотрел на прозрачную колбу, на иглу — тонкую, острую. Внутри всё оборвалось.

— Элиас! — закричал он.

Она вышла. Спокойная, с белыми зрачками.

— Что?

— Это что? — Он тряс шприцем перед её лицом.

— Лекарство.

— Какое лекарство?

— От боли. — Она выхватила шприц, ушла в ванную, закрылась. — Не лезь, Билл. Пожалуйста, не лезь.

Он стоял под дверью, сжимая кулаки. Хотел выломать, вытащить её, увезти куда-нибудь, запереть, спасти.

Но не сделал ничего. Просто сполз по стене на пол.

И заплакал.

Она умирала медленно.

Билл видел это каждый день. Сначала она перестала есть. Потом — пить. Потом — спать. Она сидела на подоконнике с открытым окном — даже зимой — курила, смотрела вниз и разговаривала с кем-то, кого не видел он.

— Том приходит по ночам, — сказала она однажды.

— Тома нет, — ответил Билл.

— Есть. Он садится на кровать и гладит меня по голове. — Она улыбнулась — страшно, пусто. — Говорит: «Эли, ты моё всё».

— Это наркотики.

— А мне всё равно.

Билл попытался забрать её таблетки. Спрятал всё, что нашёл. Она пришла в ярость — кричала, била посуду, кидалась на него с кулаками.

— Отдай! Это моё!

— Это убивает тебя!

— Я хочу умереть! Ты не понимаешь? Я хочу к нему!

Он не отдал. Она ушла, хлопнула дверью, заперлась в своей комнате. А через час Билл услышал, как она разбила окно.

Он выбил дверь. Она стояла босиком на осколках стекла, перелезая через подоконник.

— Элиас! — закричал он. — Стой!

Она замерла. Посмотрела на него. В глазах — ни страха, ни боли. Пустота.

— Пусти, — сказала она.

— Нет.

— Пусти, Билл. Я не хочу здесь быть.

— А я не хочу тебя хоронить.

Он подошёл, схватил её за руку, оттащил от окна. Она вырывалась, кричала, била его по лицу, по груди, по рукам.

— Не трогай меня! Он меня ждёт! Ты не имеешь права! Ты не брат мне! Ты никто! Ты просто жалкий музыкант, который не смог спасти ни брата, ни меня!

Каждое слово вонзалось в него как нож. Билл молчал. Держал.

— Ты правда думаешь, что я люблю тебя? — кричала она. — Я ненавижу тебя! Ты хуже Гилберга! Ты разрушил нашу семью! Ты спал со мной, а теперь притворяешься святым!

Он не отвечал. Держал.

Она била его по лицу. Рассекла бровь. Потекла кровь — он не вытирал.

— Ненавижу! Ненавижу! — кричала она, пока голос не сорвался.

Потом — неожиданно — обмякла. Уткнулась лицом ему в плечо.

И заплакала.

Не красиво. Не тихо. Надрывно, с воем, с хлюпаньем, с кашлем. Мокро, грязно, по-настоящему.

— Я не могу без него, — прошептала она. — Не могу.

— Я знаю, — ответил Билл.

— Он был моим всем. А теперь его нет.

— А я есть.

Она подняла голову. Посмотрела на него — распухшая, красная, мокрая.

— Ты не он.

— Я знаю.

— Ты никогда не будешь им.

— Я знаю, Элиас.

Она снова уткнулась в его плечо.

В ту ночь он уложил её в кровать, сел рядом. Она заснула — впервые за неделю. А он сидел, сжимая её руку, и боялся дышать.

Она выжила той ночью.

Но Билл знал — война не закончена. Просто перемирие.

---

Через месяц она сорвалась.

Билл уехал по делам — адвокат звонил, нужно было подписать бумаги. Он не хотел оставлять её одну. Но она сказала: «Всё нормально, я буду спать, честно». Посмотрела ему в глаза — трезво, ясно. Он поверил.

Поверил.

Вернулся через два часа. В квартире было тихо. Слишком тихо. Дверь в её комнату открыта. Кровать пуста. Окно распахнуто — ветер колышет шторы.

Он не сразу понял. Не хотел понимать.

— Элиас? — позвал он.

Тишина.

— Элиас!

Тишина.

Он подошёл к окну. Посмотрел вниз.

Увидел.

Тело. Белая футболка на сером асфальте. Вокруг — люди. Кто-то кричит. Кто-то звонит в скорую.

Билл не закричал. Не заплакал. Он просто смотрел.

Она лежала неестественно — руки в стороны, ноги подвернуты. Лица не видно — только волосы, разметавшиеся по асфальту.

— Элиас, — сказал он. Шёпотом. — Зачем ты это сделала?

Никто не ответил.

Он побежал вниз. Не помнил, как спускался по лестнице — не ждал лифт, бежал, спотыкался, падал, вставал. Вылетел на улицу, расталкивал людей.

— Элиас! — крикнул он, хотя знал — она не слышит.

Он опустился на колени рядом с ней. Кровь была везде — на его джинсах, на его руках. Она была ещё тёплой.

— Не надо, — прошептал Билл. — Пожалуйста. Не надо.

Он взял её за руку — холодную, тонкую, чужую. Прижал к своей груди.

— Ты не должна была, — сказал он. — Ты обещала. Ты сказала, что будешь спать.

Она не ответила.

Кто-то оттащил его — скорая, полиция. Он не сопротивлялся. Смотрел, как люди в белых халатах накрывают её тело чёрным пакетом. Как увозят.

— Не увозите её, — сказал он. — Она замёрзнет.

Ему не ответили.

Он стоял посреди улицы, мокрый от крови, трясущийся, потерянный. Люди обходили его стороной — кто-то сочувственно, кто-то брезгливо.

— Элиас, — позвал он ещё раз в пустоту.

Тишина.

Он развернулся и ушёл. Не домой — не мог. Просто шёл по улицам, не глядя по сторонам.

Засветло.

Всю ночь.

Он не плакал. Не мог. Слёзы застряли где-то глубоко, в горле, в груди.

Он просто шёл.

---

На следующий день он похоронил её рядом с Томом.

Стоял у двух могил. Два камня. Два имени. Две жизни, которые он не смог спасти.

— Я не хотел, — сказал он. — Я не хотел, чтобы так вышло. Я просто... я просто хотел помочь.

Молчание.

— Простите меня. Простите...

Голос сорвался. Он упал на колени перед могилами, уткнулся лицом в сырую землю.

Завыл. Не плакал — выл. Как зверь, который потерял всё.

Билл лежал на земле между двумя могилами, обнимал холодную землю и не мог остановиться.

Он не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Ночь.

Он остался один.

Совсем один.

---

Через месяц он продал квартиру. Не мог там находиться — слышал шаги Тома, видел Элиас на подоконнике.

Купил маленькую студию на окраине. Ничего лишнего. Ни воспоминаний.

Песни писал. Много. Чёрные, как дёготь.

Одну назвал «Два имени».

Никто не знал, о ком она.

Никто не догадывался, что он плачет в студии каждый раз, когда записывает её.

Билл Каулитц остался один.

С музыкой. С болью. С двумя могилами, на которые он приезжал каждое воскресенье.

Клал цветы. Садился на траву. Молчал.

— Скучаю, — говорил он иногда.

И уходил до следующего воскресенья.

______________________________________

Конец! Но... Подождите... Хочу еще что-то сказать, листайте дальше!