26. Эли

За завтраком Гилберг был в обычном своём настроении — холоден, сосредоточен на газете. Том сидел напротив Элиас, не глядя на неё. Но когда Гилберг вышел на минуту, он поднял глаза и тихо сказал:

— Эли, сегодня ночью. В два. Я оставлю дверь чёрного хода открытой. Документы будут у меня.

Элиас замерла. Не от того, что он сказал. От того, как назвал.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Эли, — повторил он. — Так короче. И не так официально. — Он отвернулся, но Элиас заметила, как дрогнули уголки его губ. Почти улыбка.

— Никто меня так не называл, — ответила она.

— Теперь буду я.

Гилберг вернулся. Они замолчали.

Весь день Элиас ходила как в тумане. «Эли». Коротко. Тепло. Так её никто не звал. Даже мама. «Элиас» — всегда полностью, официально, как будто дистанцируясь. А Том сказал «Эли» — и в этом слове было что-то своё, личное, не для других.

Она поймала себя на том, что прокручивает в голове его голос. Низкий, хрипловатый, но без обычной жёсткости. «Эли». Как будто она для него не просто должница, не кукла, не собака. Как будто — человек.

Около пяти вечера она вышла в коридор и столкнулась с Томом. Он шёл из своей комнаты, на ходу натягивая толстовку. Увидел её, остановился.

— Эли, — сказал негромко. — Не стой у всех на виду. Иди к себе.

— Я просто хотела воды.

— Я принесу. — Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты готова?

— Да.

— Не бойся, — сказал он. — Я всё сделаю.

Она кивнула и ушла к себе.

Ночью она не спала. Сидела на кровати, одетая — в джинсы, свитер, кроссовки. В маленьком рюкзачке, который Том незаметно передал ей днём, лежали несколько тысяч наличными, бутылка воды, шоколадный батончик и новый телефон — чистый, без отслеживания.

В два часа ночи дверь её комнаты тихо открылась. Том стоял на пороге, босой, в чёрных штанах и футболке. В руке — конверт.

— Твои документы, — сказал шёпотом. — Паспорт, свидетельство о рождении, всё. Отец хранил в сейфе. Я сделал копии и забрал оригиналы. Он не заметит до утра.

Элиас взяла конверт, засунула в рюкзак.

— Выход через кухню, — продолжил Том. — Чёрная дверь ведёт в сад, за садом — калитка, за ней улица. Через два квартала — автобусная остановка. Ночной автобус до вокзала в 2:40. Билет я купил, — он достал из кармана бумажку, — до города Билла. Оттуда он тебя встретит.

Элиас взяла билет. Посмотрела на Тома. В тусклом свете его лицо было бледным, но спокойным.

— Ты идёшь со мной? — спросила она.

Том покачал головой.

— Не могу. Если мы оба исчезнем, отец поднимет всё. Найдёт за день. А если останусь я... он подумает, что ты сбежала одна. Будет искать, но не сразу. У тебя будет время.

— Он убьёт тебя, — прошептала Элиас.

— Не убьёт. Я его сын. Единственный, кто остался. — Том усмехнулся горько. — Он скорее закроет меня в подвале на месяц, но не убьёт.

— Том...

— Эли. — Он взял её за плечи. — Иди. Не оборачивайся. Если выберешься — напиши Биллу. Он знает, что делать.

Она смотрела в его глаза — тёмные, уставшие, но тёплые. Впервые за всё время — тёплые.

— Поцелуй меня, — сказала она.

Том наклонился. Поцеловал — нежно, медленно, как будто прощаясь навсегда. Его губы пахли мятой — он не пил сегодня.

— Прощай, Эли, — сказал он, отстраняясь.

— До свидания, — ответила она.

Она вышла в коридор. Он остался стоять у её двери. Спустилась по лестнице на кухню. Чёрная дверь была открыта — он подготовил всё.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Она перебежала сад, нашла калитку, выскользнула на улицу.

Никто не кричал. Никто не стрелял. Тишина.

Элиас бежала к остановке, сжимая рюкзак. Сердце колотилось, но она не оглядывалась.

Она бежала к свободе.

И думала только об одном: «Том, ты идиот. Ты остался там ради меня. Я не просила. Но я не забуду».

Автобус подошёл ровно в 2:40. Она села у окна, смотрела на тёмные улицы чужого города.

В телефоне, который дал Том, было одно сообщение в черновиках:

«Я буду скучать, Эли. Не дай ему победить».

Она удалила сообщение. Закрыла глаза. Свобода. Она пахла бензином и холодом. И была горькой, как гречишный мёд.