24. Стены рушатся

Она не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала тишину. Дом затих несколько часов назад — Гилберг вернулся, поужинал, ушёл к себе. Том не спускался. Элиас слышала только глухие шаги в его комнате, потом скрип кровати, потом тишину.

А потом — звук открывающейся двери. Шаги в коридоре. Нетвёрдые, тяжёлые.

Она знала, кто это.

Дверь в её комнату распахнулась без стука. Том стоял на пороге, прислонившись к косяку. Футболка на нём была мятой, джинсы расстёгнуты, глаза — мутные, красные, но в них горело что-то, чего она раньше не видела.

— Том, — сказала она тихо, садясь на кровати. — Ты пьян.

— А ты умная, — усмехнулся он. Голос хриплый, низкий. — Да. Пьян. В жопу пьян. — Он зашёл в комнату, закрыл за собой дверь. — И что?

— Иди спать.

— Не хочу спать. — Он подошёл к кровати. Остановился, смотря на неё сверху вниз. — Хочу тебя.

Элиас замерла. Внутри всё сжалось, но она не отвела взгляд.

— Ты не в себе.

— Я никогда не был в себе, — сказал Том. Опустился на колени перед кроватью, оказался с ней на одном уровне. Теперь его лицо было близко — слишком близко. Она чувствовала запах виски, табака, чего-то ещё — горького, почти сладкого. — Ты знаешь, что ты для меня сделала сегодня?

— Что?

— Ты напомнила мне, что я человек. — Он провёл пальцем по её щеке — не грубо, почти нежно. — Что где-то есть Билл. Что я не просто кусок мяса, который выполняет приказы отца.

— Том...

— Я не прошу тебя любить меня. — Его голос дрогнул. — Я просто хочу забыться. Хотя бы на одну ночь. Хочу почувствовать что-то, кроме виски и страха.

Он взял её лицо в ладони. Пальцы у него были горячие, чуть шершавые. Элиас смотрела в его глаза — и видела там не злость, не холод. Пустоту. Огромную, чёрную пустоту, которую он пытался заполнить чем угодно.

— Ты первый раз? — спросил он тихо.

Она не ответила. Но он прочитал ответ по её глазам.

— Я буду осторожно, — сказал он. — Обещаю.

Она не знала, почему не оттолкнула его. Может быть, потому что устала бояться. Может быть, потому что в его пустоте она увидела свою. Может быть, потому что ей просто захотелось почувствовать что-то, кроме холода.

Она кивнула.

Том наклонился и поцеловал её. Впервые не для камер, не для отца — по-настоящему. Губы у него были сухие, горячие, пахли виски. Целовал он неумело, почти грубо — как будто забыл, как это делается. Но в этой грубости было что-то настоящее.

Элиас закрыла глаза.

Он стянул с неё футболку — медленно, почти благоговейно. Провёл ладонями по её плечам, по ключицам, по животу. Пальцы дрожали. Она чувствовала, как он боится — не её, себя. Что сорвётся. Что сделает больно.

— Скажи, если я сделаю больно, — прошептал он, касаясь губами её шеи. — Скажи «стоп» — и я остановлюсь.

Она не сказала.

Он раздевал её медленно, как будто боялся сломать. Каждое движение — с паузой, с вопросом в глазах. Элиас смотрела на него — на его широкие плечи, на татуировки, на мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. На его лицо — без маски, без защиты.

Когда он вошёл в неё, она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Было больно — первый раз всегда больно. Но Том замер, давая ей привыкнуть, и его дыхание было таким же прерывистым, как у неё.

— Всё хорошо, — прошептал он. — Всё хорошо.

Она поверила ему. На одну ночь.

Он двигался медленно, почти осторожно, вжимаясь лицом в её плечо, бормоча что-то неразборчивое. Иногда — слова: «прости», «не надо было», «я не должен». Иногда — её имя. Элиас. Не «сука», не «девка». Элиас.

Она обхватила его за шею, прижала к себе. Почувствовала, как его тело дрожит — от напряжения, от виски, от чего-то ещё, что он не мог контролировать.

В какой-то момент он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Его лицо было мокрым — не от слёз, от пота. Но в глазах стояла влага.

— Ты красивая, — сказал он хрипло. — Ты, блядь, красивая. Жалко, что я узнал это только сейчас.

Она не ответила. Просто провела пальцами по его татуировкам, по шрамам, по рёбрам, где кожа была тонкой, почти прозрачной.

Он кончил с тихим стоном, уткнувшись лицом в её волосы. Замер. Дышал тяжело, прерывисто. Потом скатился на бок, утянул её за собой, прижал к груди.

Они лежали в темноте, голые, мокрые, чужие. Том гладил её по спине — механически, как будто успокаивал сам себя.

— Я не хотел этого, — сказал он наконец. — Не так.

— А как ты хотел? — спросила Элиас.

Он промолчал.

Через пять минут его дыхание выровнялось — он уснул. Пьяный, голый, уставший.

Элиас лежала рядом, смотрела в потолок. Между ног саднило. На шее — след от его губ. На душе — пустота.

Но пустота была другой. Не той, что раньше.

Она не знала, что это значит. Не знала, будет ли завтра Том снова холодным мудаком или посмотрит на неё иначе. Не знала, было ли это ошибкой.

Но впервые за долгое время она не чувствовала себя собакой. Она чувствовала себя женщиной. Хотя бы на одну ночь.

Она закрыла глаза. Рядом дышал Том. Тёплый, живой, чужой.

Завтра наступит утро. И всё вернётся на круги своя. Но сегодня — она позволила себе просто быть.