22. Тихий час

Она просидела на подоконнике почти час. Солнце поднялось выше, залило комнату жёлтым светом, но Элиас не чувствовала тепла. В голове перематывался разговор с Биллом — каждое слово, каждая пауза, каждый всхлип в трубке.

«Береги Тома».

Она усмехнулась. Беречь того, кто бьёт её, унижает, называет сукой? Беречь того, кто держит её на поводке, как собаку?

Но она понимала, что Билл имел в виду другое. Не береги его от врагов. Береги его от него самого.

Элиас слезла с подоконника, вышла в коридор. Дом был пуст — она чувствовала это каждой клеткой. Ни шороха, ни шагов, ни дыхания за стенами. Даже прислуга, казалось, исчезла вместе с Гилбергом.

Она прошла к комнате Тома. Остановилась у двери. Ручка поддалась — он снова не запер.

Элиас зашла.

Днём комната выглядела иначе. Не такой мрачной. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался свет, выхватывая пылинки в воздухе. Беспорядок — пустые бутылки на столе, скомканная футболка на стуле, пепел в пепельнице.

Она подошла к тумбочке. Фотография стояла на том же месте — Том и Билл, обнимаются, улыбаются. Билл в обтягивающей футболке, Том в мешковатой толстовке. Дреды и брейды. Два близнеца — такие похожие и такие разные.

Элиас взяла рамку в руки. Провела пальцем по стеклу, по тому месту, где Том обвёл брата сердечком. Фломастер давно выцвел, но линия была видна — кривая, детская, отчаянная.

— Что ты делаешь в моей комнате?

Она не вздрогнула. Голос Тома прозвучал не зло, скорее устало.

Она обернулась. Том стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нём была та же одежда, что утром — значит, он не переодевался после поездки. Или они с Гилбергом вернулись раньше.

— Я думала, вы уехали до вечера, — сказала Элиас, не выпуская рамку из рук.

— Встречу перенесли. Отец у себя. — Том кивнул на фотографию. — Ты специально ждёшь, когда меня нет, чтобы шарить по моим вещам?

— Я не шарила. Просто зашла.

— Просто зашла. В мою комнату. Без спроса. — Он сделал шаг вперёд, но не агрессивно. Остановился в метре. — Ты совсем страх потеряла?

Элиас поставила рамку на место. Повернулась к нему.

— Твой брат был красивым, — сказала она. — Вы очень похожи.

Том напрягся. Пальцы сжались в кулаки, но он не ударил.

— Не говори о нём.

— Почему? Ты сам хранишь его фото. Значит, он для тебя что-то значит.

— Заткнись, Элиас.

— Ты боишься его вспоминать? — Она сделала шаг к нему. — Или боишься, что я узнаю, каким ты был до того, как превратился в это?

Том резко схватил её за плечи, прижал к стене. Лицо в нескольких сантиметрах от её лица. Она чувствовала его дыхание — виски и горечь.

— Ты не знаешь, каким я был, — прошипел он. — И не узнаешь. Ты здесь не для того, чтобы копаться в моём прошлом. Ты здесь, чтобы делать то, что тебе говорят. А я говорю — не лезь в мою комнату. Поняла?

— Поняла, — ответила она спокойно.

Он держал её ещё несколько секунд. Потом отпустил. Отступил, провёл рукой по волосам.

— Уходи, — сказал тихо.

— Том, — не двигалась.

— Я сказал — уходи.

Она вышла. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось, но не от страха. От чего-то другого.

Она зашла к себе, закрыла дверь. Села на кровать.

«Береги Тома».

Может быть, Билл был прав. Не потому, что Том заслуживал жалости. А потому, что если он окончательно сломается — кто защитит её от Гилберга? Никто.

Она достала телефон. Удалять чат с Биллом не нужно — она и так всё стёрла. Но она посмотрела на скриншот профиля «Billy Star». На песню «Cage».

Она включила её снова. Голос Билла заполнил тишину.

«Стены сжимаются. Я задыхаюсь. Ключ потерян. А дверь — внутри меня».

Элиас закрыла глаза.

В соседней комнате, через стенку, Том сидел на своей кровати. Может быть, смотрел на ту же фотографию. Может быть, слушал те же песни.

Они были по разные стороны стены, но клетка была одна.