8. Сказал лишнее

Элиас сидит на кровати, не двигаясь, минуту. Две. Сердце колотится где-то в горле, но на лице — ничего. Она давно научилась прятать страх за маской спокойствия. Сначала была семья — отец, который не терпел слёз, мать, которая смотрела сквозь неё. Потом детдом, где слабых ломали быстрее, чем она успевала моргнуть. А теперь — этот дом, где даже стены, кажется, следят за ней.

Она встаёт. Подходит к двери. Прислушивается. В коридоре тихо. Гилберг ушёл к себе — или вниз, или куда он там ходит по ночам. Она не знает его распорядка. И не хочет знать.

Ложится обратно на кровать, не раздеваясь. Платье мнётся, но ей плевать. Она смотрит в потолок и прокручивает в голове его слова: «У тебя нет ресурсов». Он прав. У неё ничего нет. Ни денег, ни документов (они остались в её старой квартире, но кто знает, не забрали ли их те, кто привёз её сюда). Ни единого человека, который бы за неё заступился.

Кроме, возможно, Тома. Но Том — не заступник. Том — тот, кто держит её на коротком поводке, чтобы она не цапнула не того.

Она закрывает глаза. Пытается уснуть. Не получается.

В два часа ночи она слышит шаги в коридоре. Тяжёлые, неспешные. Не Гилберг — тот ходит бесшумно, как кошка. Том. Она узнаёт его по походке — всегда чуть нетвёрдой после очередного виски.

Шаги останавливаются у её двери. Пауза. Она задерживает дыхание.

Дверь открывается. Том стоит на пороге, опираясь плечом о косяк. В одной руке — пустой стакан, в другой — бутылка. В комнате темно, но свет из коридора выхватывает его лицо: усталое, бледное, с красноватыми глазами.

— Не спишь, — говорит он. Не вопрос.

— Не сплю.

— Отец заходил.

— Ты знаешь?

— Всё в этом доме знаю. — Он заходит, не закрывая дверь. Садится на край кресла, которое стоит у стены. Ставит бутылку на пол. — Что сказал?

— Что у меня нет ресурсов.

Том усмехается. Звук глухой, без веселья.

— Умный мужик. Не поспоришь.

Он откидывает голову на спинку кресла, закрывает глаза. Элиас смотрит на него. В тусклом свете он выглядит почти безобидным. Почти. Пока она не вспоминает, как он дёргал её за волосы, как впивался пальцами в запястье, как называл сукой.

— Том, — говорит она тихо.

— Что?

— Ты знал, что он убил мою семью?

Том открывает глаза. Смотрит на неё. Долго. Потом берёт бутылку, отпивает прямо из горла.

— Я не знаю, что он сделал. Я знаю только то, что он мне сказал. А он мне сказал, что твой дом сгорел из-за проводки. — Он делает ещё глоток. — Но если ты хочешь правды... то я тебе её не дам. Потому что я сам её не знаю. И узнавать не собираюсь.

— Почему?

— Потому что я хочу жить, — отвечает Том ровно. — А тебе советую того же.

Он встаёт. Берёт бутылку. Направляется к двери.

— Завтра в восемь утра. Завтрак. Не опаздывай.

— Том.

Он останавливается. Не оборачивается.

— Спасибо, что сказал про участок, — говорит Элиас. — За месяц до пожара.

Том молчит. Потом тихо:

— Я ничего не говорил. Тебе показалось.

Он выходит. Дверь закрывается. Элиас остаётся в темноте одна.

Она не знает, зачем он это сделал — сказал ей про участок. Чтобы проверить? Чтобы предупредить? Или просто потому, что ему было насрать, и он бросил эту информацию как кость, посмотреть, как она кинется?

Она не кинется. Она будет ждать. Копить. Искать.

Но не сейчас. Сейчас ей нужно поспать хотя бы пару часов.

Она закрывает глаза. В голове — голос Тома: «Я ничего не говорил. Тебе показалось».

Он испугался. Он, который никогда не боится — испугался, что отец узнает, что он сказал лишнее.

Это знание греет её лучше любого одеяла. Даже в этом ледяном доме.

Она засыпает под утро, сжавшись в комок. И не видит снов. Только чёрную пустоту.