Первый снег

Мы сидели, смотрели по телеку какую-то комедию и ели мороженое из большой банки. Я – с ногами забравшись на кровать и закутавшись в покрывало, Вик – сидя рядом на полу, лишь откинув голову на мягкий матрас.

Самойлов улыбался и был по-домашнему тёплым, каким-то нежным и уютным, как и его волосы, разметавшиеся сейчас по простыне. Я мог спокойно коснуться их рукой, зарыться пальцами, наслаждаясь ощущением – просто расслабиться и утонуть в этом нереальном дне, с головой погрузившись во впечатления и непонятную обволакивающую нежность. Но вместо этого лишь крутил в руках вилку, не позволяя себе совершить желаемого.

Мороженое было вкусным, а комедия – весьма забавной, а мне всё больше хотелось забыть о дурацкой вилке и всё-таки, схватив верного врага за волосы, впиться тому поцелуем в губы. Что меня останавливало? А то, что сейчас никакой химии не могло быть по определению, ведь мы только что выплеснули все эмоции, избавились от злости и ненависти, конвертируемых в страсть… почему же тогда я продолжаю желать поцелуев и прикосновений, а Вик улыбается так тепло, что сердце щемит?

Так и не придумав ответ, активней налёг на мороженое в попытке убить двух зайцев: заесть это глупое желание коснуться Самойлова и избавиться от не самого приятного ощущения после наших экспериментов. Чёрт, задницу реально саднило, и поясница зверски болела, впрочем, как-то странно… словно вновь вернулся в танцевальную студию, откуда с какого-то перепугу сбежал лет в шестнадцать, и попал под горячую руку хореографа. Нет, меня там не били, конечно, просто заставляли активно тянуться, чтобы "всё тело идеально двигалось". Вот и нынче, кажется, слишком "идеально" тело двигалось некоторое время назад…

– Ещё фильмец? – спросил Вик, когда предыдущая картина закончилась, а банка с мороженым моими силами практически опустела.

Он вроде бы был совершенно обычным, всё таким же мелированным и кареглазым, но одного взгляда на лицо верного врага, на его приоткрытые губы и блестящие очи хватило, чтобы принять решение.

– Не, я пойду, пожалуй. А то готовиться ещё к завтрашнему семинару, – ответил, усмехнувшись.

Конечно, покривил душой – к паре всё давно уже было готово, – но меня вновь охватило это странное чувство неестественности происходящего. Словно всё не наяву, а во сне, где мы с Виком не просто враги, а… кто мы?

– Подвезти? – поинтересовался Самойлов, поднимаясь с пола и начиная собираться на улицу – самостоятельно отвечая на свой же вопрос.

Словно мы парочка – вот он ответ. Я сглотнул, отводя от Вика взгляд, и отрицательно покачал головой.

– Нет, хочу прогуляться.– Уверен? – он так и замер, наполовину натянув куртку. – Здесь далеко, а на улице не май месяц.– Уверен. Я люблю такую погоду, – улыбнулся в ответ.

Вик цыкнул недовольно, но куртку всё же стянул, а вместе с ней и арафатку, которую уже успел тщательно обмотать вокруг шеи. Он прошёлся по комнате, словно бы не зная, что делать дальше, и заявил:– Восемнадцатая маршрутка.– Я знаю.

В коридор Самойлов вышел следом за мной и даже порывался подать куртку, но я успел перехватить оную до того, как туда добрался Вик. Кажется, он внезапно начал чувствовать себя неловко. Что было тому виной – неизвестно, то ли мой категоричный отказ от "дружеской помощи", то ли то же ду…

Вик резко подался вперёд, притягивая меня к себе и целуя. Одна его рука крепко обнимала меня за талию, пальцы другой лежали на щеке, лаская кожу и заставляя отзываться в ответ. По телу пробежали мурашки, с губ едва не сорвался стон. Да, угадал. Не отказ был причиной сконфуженности врага, а то же дурацкое ощущение жажды: ярость прошла, а желание осталось. Даже без злости и психов, без каких-либо споров и ссор оно было здесь, в нас.

– Осторожней там, – шепнул Самойлов, разжимая объятия.

Я лишь кивнул, отступая к двери.

Подъезд встретил своего посетителя прохладой и осенней сыростью, а ещё звуком запираемой за спиной двери. Грохот её мог сравниться разве что с бешеным и гулким стуком моего сердца, эхом отдающимся в пустом коридоре. Прохлада же воистину казалась спасением: щёки не горели – пылали. В какой-то момент захотелось обернуться и вновь рвануть дверь на себя, согласившись посмотреть ещё одно кино, а потом ещё… но я удержался, начав медленно спускаться по ступенькам.

На улице было холодно и серо. Небо заволокли тяжёлые и мрачные осенние тучи, отчего казалось, что сейчас не четыре часа дня, а уже поздний вечер. Я брёл по дороге, спрятав руки в карманы и вжав голову в плечи. Каждый шаг отдавался тянущей болью где-то на грани сознания – вроде бы и привык уже, но всё же неприятно.

Маршрутка ушла перед самым носом, так что после недолгих размышлений решено было идти пешком до следующей остановки. Честно говоря, местность была совершенно не знакома, но – спасибо GPS на мобильном – потеряться мне не грозило.

Когда я таки же добрался до следующего места назначения, там не было ни единого человечка. Расписание маршрутов, собственно, тоже не было… В итоге, минут двадцать я простоял на остановке, обдуваемый пронизывающим ледяным ветром. Руки без перчаток просто-напросто окоченели, шарф в спешке я забыл надеть ещё утром, а капюшон куртки с головы постоянно сдувало.

Плюнув на всё, решил прогуляться ещё парочку остановок в надежде хотя бы слегка согреться от движения. Небо стремительно темнело, а я всё брёл и брёл по дороге. Навигатор говорил, что направление правильное, но на каждой очередной остановке транспорт не радовал своим появлением бедного замёрзшего путника в моём лице. Ветер стих и больше не задувал за воротник, но зато мороз крепчал – каждый вздох облачком повисал перед лицом.

Первая снежинка коснулась лица, как раз когда в полутьме замерцали светлячки включающихся фонарей. Запрокинув голову, я стоял, смотрел на падающие с неба хлопья – белеющие звёздочки на фоне тёмного полотна – и думал о Вике.

Первый снег. Символ чистоты и обновления, невинности и свежести. Снежинки ложатся на грязную мерзлую землю, покрывая её своим лёгким узором, очищают и освобождают, скрывая все изъяны. Говорят, в день, когда выпадает первый снег, в жизни твоей что-то обязательно меняется к лучшему.

Я вспоминал Самойлова, совершенно не свойственную улыбку на его лице, искрящиеся глаза, горячие поцелуи и жаркие объятия. И секс. Куда ж теперь без него? И не мог понять, действительно ли данные перемены к лучшему. Вроде бы и жалеть не о чем – всё к тому и шло, а это лишь очередной виток нашей… химии?

Вот! Именно в том и было дело: всё начиналось, как конвертация вражды в страсть, и тем должно было оставаться. Но сейчас, кажется, привычный порядок дел начал давать сбои. Я хотел бы считать это хорошим знаком, необходимой переменой, но… скользкие, липкие и холодные ручки страха сжимали сердце, словно тиски.

Всё оставить, как есть, – вот самый лучший вариант.

Но снег продолжал падать всё оставшееся время, пока я добирался до дома, и даже потом, когда уставший, замёрзший и злой ввалился в квартиру и заснул, упав на кровать прямо в рубахе и брюках. Множества звонков Самойлова я уже не слышал, но даже во сне продолжал видеть перед глазами его лицо.