Предначертано

Мутная, непроглядная темень наседает на веки, размывая и без того неясную видимость. Напряженные глаза пытаются разглядеть хоть что-нибудь в округе, поворачиваясь разом с оборотами головы. Кромешная тьма сопровождается глухой тишиной, заставляя сразу два чертога восприятия кануть в неизвестности происходящего. Глаза и уши в неведении, а разум в пассивной панике. Непонятно ничего, не сообразить и обстановки. Едва слышно собственное учащенное дыхание. Почти слепые глаза изучают место нахождения. Нежданно где-то на несознаваемом расстоянии начинает блымать свет, настороженное внимание тут же оглядывается. Свет такой скромный в сравнении с этой бездонной чернью, но такой обнадеживающий разум хоть что-то узреть. Мерцание грязно желтого блика лампочек приносит за собой увиденный силуэт где-то вдали. Да казалось он был не один в своем присутствии. По сторонам мечутся неразборчивые тени, то исчезая, то появляясь вновь и своим непостоянным нахождением они мигают словно паршивая картина в старом телевизоре. Полученный свет показывает помещение с обветшалым и несуразным потолком, а стен в этой бездне будто и не видать. Разум принимает их отнюдь не четко, они есть лишь в понимании, но не на вид. Таким же странным образом виднеется здесь вся картина. Всё в общем и всецело окутано безымянным мраком. Под ногами холодно-голубая плитка, рассекается в трещинах старости и некой заброшенности. Казалось что и жизни в этом месте нет, причем давно. Внимание заостряется на происходящем в расстоянии метров десяти. Время от времени пробегающие игры света – черные тени, обминают человеческий силуэт, пока он стоит зажато. Шатается этакий человек робко и как-то совсем неуверенно. Внутри формировалось ощущение, что этот черный кто-то испытывает жуткий страх. Размашистыми движениями его руки пытаются то ли развязать какие-то неосязаемые путы, то ли от кого-то отмахнуться. Словно от чего-то беспредельно опасного, он резко начинает бежать. Ноги будто предательски вросли в землю, не давая дернуть вслед. Остается лишь безысходно наблюдать убегающую и угасающую спину, вновь оставаясь одиноко в этом неизведанном темном пространстве. Но распирающее от невыносимой неподвижности раздражение, позже к счастью заканчивается сменяясь на глухой интерес, стоит ногам сорваться с места и всё-таки побежать вдогонку. Как вовремя играет свою роль быстрый бег, что на диво не стал хуже в этом чудаковатом месте. Во время передвижения глаза мельком успевают улавливать местную округу. Пусть и складывается впечатление, что зрение расплывается в нечеткости, сквозь размытость проглядываются фигуры, а под ногами не кончается застарелая плитка. И вот глазами находится тот самый силуэт, движение замедляется, а внимание фокусируется только на нём. Сознание отказывает в разборчивости каких либо внешних данных. Ни лица, ни тела, от которого лишь изгибы. Всё попросту темное. И эта неспособность понять что видишь, разглядеть – вымораживает наружу всю злость, всё желание узреть кто стоит впереди. Но всё тушится, так же глухо, как и всё в этом незнакомом пространстве.

Силуэт же своего внимания на другое не обращает, он и вовсе кажется не видит на себе ещё одного взгляда. Он смотрит лишь в одну сторону. Разум не запоминает глаза, их внешние очертания, но он впечатывает в память нечто другое – чувства. И он дает понять, что силуэт смотрит в эту сторону испуганно, с ужасом, со страшным ужасом. От него то он и убегает. И срывается вновь, теряясь в нескончаемом коридоре поглощающего мрака. Выложив из себя казалось последние силы во время бега, силуэт с безнадежным ударом падает на колени, руками вперед. Проходит время, но за ним никто не прибегает, не излавливает жестоко убивая ножом или пожирая плоть. Силуэт так и продолжает валяться на полу.

В какой-то момент, этот кто-то резво вздирает голову к верху, распахивает глаза и глядя вверх начинает буквально разрываться в истошном крике. Уши от неожиданного чрезвычайно громкого звука противно закладывает, вынуждая закрывать их руками и хмуриться в лице, отворачиваясь. Этот звук будто растекается в жилах, насколько он пробирается ощущениями до глубины души. Ощущается и слышится в нем явный страх. Горестный, изжитый крик, раздирающий горло, выпускающий изнутри эту глубинную тяжесть и ненависть. Теперь вопль раздается нестерпимым эхом по всему пространству, а силуэт начинает нервно дергаться разными частями тела. Он поневоле выгибается и выкручивается в теле наизнанку. Кости иступлено выпирают из худого человеческого тела, старчивая наружу. Рев сплошь заполнил всю область творящегося, а к нему примкнул прыткий звук хруста костей и слабое вязкое шипение. Создание шевелит головой в разные стороны, загибая шею по разным бокам, рваными и затормаживающими движениями. В странной на вид процессии, кости шеи торчат наружу и залазят обратно, стоит голове перебраться на другой бок.

Следом за головой корючиться зигзагами спина, чьи хребетные кости вылазят из-под людской кожи горбом и вмещаются обратно, когда страдающий выгибается вперед, грудью к верху. Всё больше и больше существо перестает быть схожим на человека. Каждое увечье издается жутким хрустом, что с хриплым воплем превратилось в цельную кошмарную волну бесконечного ужаса. Безвольно падает человек на пол и выкручивается в лежачем положении, то скручиваясь калачиком, то выгибая спину, пока руки неистово разгибаются в локтях и в обратную сторону. Страшное зрелище продолжается, и отвести взгляд как на зло тяжело дается, а какофония в ушах звенит, долой лопая ушные перепонки. Лицо страдающего только изображает его беспомощность и безысходность. Страшное что-то будто вылазит наружу, ломая при этом всего его. Дерганными тиками он бьется в страшных конвульсиях и никак не способен их прекратить, катаясь по полу. Из его мук ясно как он беспомощен и мелок в сравнении со своим несчастьем. Насколько человек незначим перед своими кошмарами.

Трясущиеся руки поднимаются к шее и хватаются за неё, ногтями царапают написанные на ней размытые буквы. Надпись прочесть тяжело, её будто безжалостно пытаются содрать с кожи. На раздертом ногтями месте выступает кровь, и собственное сознание порождает внутри сомнения, когда глаза видят капающие капли крови темно-синим цветом.

Силуэт безжизненно распластался на земле, перестав подавать какие-либо признаки жизни. С шеи продолжает стекать индиговая кровь, образовывая вокруг лужу вязкой серы.

***

Темная водная гладь созерцается серым затуманенным небом, что своей хмурой облачностью превращает его в черную дыру. Она глубока и таинственна, скрываются в ней отнюдь не простые подводные чудища. Из воды вылазит только одно лицо и видны где-то там проблески его же рук. Таких же бледных и всецело покрытых мурашками от холода, что давно пробрал весь утонувший человеческий сосуд. Тело безжизненно плавает в воде. Трупное лицо с закрытыми глазами без признаков движения. Немое, смиренное выражение и абсолютная тишина царит над озером, гробовая. Бледное, с отеками синего тело, ещё наверняка боролось, пытаясь выбраться. А теперь оно лишь безжизненно лежит, должно быть смирившись со своей участью. Сходу неясно, но всматриваясь четче, виднеется будто и лицо тоже, пусть очень медленно, погружается под воду.

Внутри зарождается сильное чувство, внушающее в разум казалось совершенно точную теорию.

Тело это довело себя к озеру, не умея плавать. Но ему казалось что с виду озеро не глубокое – незначительное. Канув в воду, тело долго болтыхалось в попытках спастись. Однако захлебывалось и неумелыми рывками топило само себя, а все усилия оказались напрасны. Озеро выявилось через чур глубоким и огромным, относительно неуклюжего человека, что не способен в нём плавать. И отчаянно стараясь грести прочь, его всё больше забирало на дно дикое озеро.

Настолько тяжело стало вскоре плыть, что вода отняла последние силы и любые задатки на спасение пропали следом. Прекратив борьбу с куда сильной стихией, шепотом в сумрачной тишине тело прощалось неразборчивыми мыслями, глядя на небо. И с того мига, отдалось озеру без сопротивления, а его глаза до последнего ещё были направлены на небеса. Долго оно там плавало, постепенно теряя рассудок.

Своей властью холодное озеро поглощало сдавшегося, отнимая ясность его разума и противоречивые бездействию мысли, заставляя наоборот – сдаться и смириться с даной участью.

Вся зима впереди, тело погрузится в глубины водные просторы и накроют его глыбы ледяные и белые. Всплывет уже трупом по весне. Не отыщет отныне никто. Да и кто бы искал – ещё та беда. Хотя уже и она не по чем. Мертвому, впрочем, всё нипочем. И поиски его «квартальные», и поступки аморальные, и беды социальные и дела криминальные, и почтенности визуальные, и выступления театральные, и музыканты вокзальные, и рисунки на лице оригинальные... Не касаются уже его. Касается ледяная вода онемевших конечностей, да и только.

***

Глубокий тяжелый взгляд, по-неземному голубых глаз. Точно буйный океан во время шторма. Кричащее отзеркалье больной и потерянной души. Свои же внутренние дьяволы злости душат заблудившегося. Заблудившегося в собственной шкуре. А злость и ненависть, что страх и трусость – забили потерянного волчонка в уголок, хоть всем наружу обнажал свой оскал и казался грозным. Да по грозному он только жалкий. Поджатый хвост и напуганные глаза за острыми наточенными клыками не утаить. Лучшая защита – нападение, казалось бы. Но боязливый к себе самому, и ярость та, ни к кому, как к самому себе.

От внутренней вражды, душа кричит голубыми глазами и порождается в них яркое огненное пламя. Чувства внутри больше не способны удержаться в тишине. И вся та подлая скверность отдает своими отблесками. Разгорается изнутри пожар, у человека начинают гореть огнем глаза, потерянный кривится от боли, перестав за своим пламенем видеть этот свет. И раздается истошный крик во всё раздирающееся горло, что жжет уши не меньше чем огонь человеческую кожу. А в нём не что иное, как страх. Он порождает злость – страх самого себя. Обжигая кожу яростное пламя распространяется по всему телу, потерянный стремительно укрывается огнем, долой сгорая заживо. Растерзанный вопль беспомощности и жалкости перед собственным гневом так и доносится волной повсюду. А огненная стихия беспощадно сжигает всё что могло в нём остаться доброе. Рядом с ненавистью ибо нет места добру, и жизни места нет.

И пусть все вокруг всего-навсего спички, при том, наполненный бензином ты не выживешь.

Разожженный костер продолжает охватывать окружающее пространство, возвышаясь в несоизмеримых размерах и температуре. Всё вокруг моментально сгорает, оставляя после себя лишь пепел да прах.

А самостоятельно замаскированный под сильного, волчек немощно припадает к земле, сливаясь с пожаром. Что скажешь о шкуре – внешняя оболочка. Но изжигает душу, а ожоги душевные не залечишь, как кожу не заштопаешь. Красный кровавый след останется отпечатком на века. Коль не умрет человек сам, то сгорит изнутри себя самого.

Контроль над рассудком страхом расшатан был давно, а теперь и всецело с остатками – сгорает. Человек мучился и каялся пытаясь изгнать зло, что казалось, насело над и бесцеремонно управляет потерянным. Но знает ли он, как много о него останется, если убрать того дьявола? Может это и есть он сам? Кто он такой? Порожденный страхом ненавистный гнев уничтожил жалкого человека.

***

Серый густой туман окутывает этот безветренный и бесшумный мир. Впереди видно огромное высоченное здание, такое же мрачное и безжизненное, как и всё вокруг. Но начала в непроглядном тумане не видно отнюдь, конца края казалось будто у постройки нет. Земля где-то внизу, не в поле зрения. В нём присущая лишь огромная стена, а на ней несущественная и некрепкая черная лестница, с очевидно шаткими перилами. В сравнении с шириной стены, лестница кажется такой мизерной. Но ещё мизернее на фоне здания выглядит виднеющийся темный человеческий силуэт, который по этой лестнице лезет. Вверх, совершенно неспешным темпом, неуклюже хватаясь за перила, словно вот-вот оступится то ли ногами, то ли руками, и свалится на тот самый низ, что скрывается под туманной пеленой. Нею скрыт и верх, неизвестно каким долгим будет этот нескладный путь.

Человек больно медленно и нерешительно хватается за свою единственную возможность подняться наверх, словно ему это дается огромной трудностью с препятствиями.

При немом наблюдении этого зрелища, в голове твердые мысли, передающие тягость карабкающегося. Ему эта хрупкая дорога к верху – особая каторга. Да за что бы не взяться, всё как эти перила, словно лезвиями втыкаются в ладони и режут на них кожу в кровь до самого мяса. Словно любой ему путь стелится индивидуально тернистым. И что не взять, куда не пойти, всегда гораздо сложнее, хуже, неуклюжее чем у остальных. Всё не так, всё не то, и он бессилен. Заваливается и не поддается даже самое элементарное в этой жизни. Гребаной, тоскливой и бессмысленной жизни. В чем её суть, черт возьми, если она всегда такая тяжелая? Если всю жизнь, то и дело, оступаешься, ошибаешься, просчитываешься, проигрываешь другим. А негоже уступать кому-либо. Так ничтожно растоптать своё эго – равносильно смерти ведь. Лучше умереть, чем познавать стыд и никчемность в проигрыше кому-то. А судьба на зло, точно самую тернистую и кривую из дорог выстилает. Из рук валится и ломается всё, к чему не притронется, на пути в крах обрушивается и меняется всё на что были малейшие надежды. А на смену любым попыткам взять себя в руки и попытаться быть таким же удачливым как другие, приходит подлая слабость. Зависимость от мимолетного фальшивого счастья и удовольствия. Пусть алчного, лицемерного, скверного, вот только что в этом мире в общем не фальшиво? Вопрос хороший.

А все эти никчемные и до безобразия убивающие неудачи, настигают снова и снова. Всё, за что не взяться, ломается прямо под тобой, как и вся жизнь, что безвыходно катится в бездну. Как и сейчас – человек бессильно хватается за черную перекладину и она отваливается от каркаса лестницы, что выбивает из былого равновесия. Он ещё пытается отчаянно схватится за лестницу, в страхе потерять всё, что так долго и тяжело ему давалось, но тщетны его старания даже на сей раз. Бессильный срывается со здания и с жалостным криком летит камнем вниз, сквозь метры высоты. С горечью обиды в своем крике, о том что вновь не вышло и этот раз был уже последним. Должно быть того самого заветного «верха» ему никогда не достичь, и это уничтожает. Его навсегда поглотит в грёзы обреченных мук и безвыходного состояния, бесповоротного тупика. Бездна, в которую он неисходно падает – безвылазна. Но физическое столкновение с землей – ничто, по сравнению с падшим внутри духом.

Упавший духом, даже на самой высокой горе будет всегда на самом низком дне. Падение казалось продолжается с вечность, полет боли и острого признания собственной жалкости и неудачи. Что такое удача? Есть время на размышления о жизни, ровно столько, сколько происходит падение. После него это всё будет неважно.

Бессильный достигает своего конца, сталкиваясь с землей грубо разбивается о груды бетона, оказавшись кровавым следом на дне. Том самом, которого опасался и презирал. Но все его дороги вели его именно туда, где сейчас с хрустом сломались его кости. Ровно так же, как сломалась и судьба.

***

Я проснулась в холодном поту. Утреннее настроение сбил странный сон, это было что-то необъяснимое словами. Ощущения сна не пересказать, какой бы словарный запас не хранился за пазухой. Несколько минут провалявшись в постели, я думала об увиденном и анализировала этого человека. Почему-то во сне я убыла уверенна, что знаю его. Кто это был? Что вообще мог означать такой сон, и означает ли что-то вообще? Все отрицания упираются в ещё одно убеждение в голове. Такое же внушительное и сильное, как и во сне. Это сновидение определенно что-то значит, понимать бы только что.

Потерев глаза и встав с кровати, я схватилась за голову из-за резкого головокружения. Супер... если так пассивно пройдет весь сегодняшний день, я уже жду его завершения. После пробуждения у меня всё время смешанные эмоции и мысли внутри, это наотрез мешает сосредоточиться и прийти в себя.