7

Том Марво Реддл,  не любил проигрывать, не любил когда его ставят в тупик, не любил когда к нему прикасаются, не любил когда к ней прикосаются, не любил когда с ней разговаривают, он не любил Мюрель МакГоногол. Он ненавидел ее.

Он ненавидел когда она крутит во круг него толстые узлы, словно паук который заманивает в свои сети добычу, он ненавидел ее за то какая она, он ненавидел ее за то что та его не боится, он ненавидел ее за то что она вообще существует, он ненавидел ее за то что рядом с ней его сердце делало кульбиты от каждого ее прикосновение или улыбки, он ненавидел ее когда она мило общалась с другими парнями. Если правда это ревность, что тогда делать? Убить? Нет, он не может сама Мюрель несколько раз была на грани смерти, и все эти разы Том не давал ей это сделать. Она как лисица кружила своими деветью хвостами во круг него.

Том Марволо Реддл ощущал, как ненависть разъедает его изнутри, словно кислота, разъедающая сталь. Мюрель МакГонагалл была той занозой, что не давала ему покоя, гвоздем, вбитым в подошву, о который он постоянно спотыкался. Она была воплощением всего, что он презирал: непокорности, дерзости, этой ее глупой наивности, которая, словно магнит, притягивала к ней свет. И самое ужасное – она была единственной, кому удавалось вызвать в нем… что-то. Что-то, что он не мог ни понять, ни принять.

Он видел ее смеющейся с Малфоем, беззаботно касающейся его руки. Каждое движение, каждое слово, сказанное не ему, отзывалось в нем острой болью. Ревность – гадкое, унизительное чувство – сжимала его в тиски, лишая рассудка. Убить? Желание вспыхивало молнией, но тут же гасло, разбиваясь о невидимую стену. Он не мог. Он не мог причинить ей вред.

В воспоминаниях всплывали моменты, когда он, сам того не осознавая, спасал ее от опасности. Незаметно корректировал ее траекторию на тренировках, отводил от потенциальных угроз в темных переулках. Он наблюдал за ней, словно хищник, оберегающий свою добычу, но добычу, которую никогда не осмелится поглотить. Она была для него одновременно и ядом, и противоядием.

Он чувствовал, как эта невозможная любовь разъедает его изнутри, делая уязвимым. Том Реддл, будущий Темный Лорд, трепетал от страха перед простой смертной. Страха потерять ее, страха быть отвергнутым, страха признаться самому себе в том, что она – его единственная слабость, его проклятие и, возможно, его единственное спасение. Он был сломлен. Он чувствовал, как его сердце горит в агонии чувств.

И он ненавидел её за это. Ненавидел люто, бешено, всеми фибрами своей души. За то, что она посмела поселиться в его сердце, не спросив разрешения, посеять там ростки совершенно чуждых ему чувств. За то, что одним только своим присутствием она рушила все тщательно выстроенные им планы, ломала его безупречную логику, превращала его в жалкого, одержимого мальчишку. Он боялся этой своей слабости, этой бреши в его броне, через которую мог просочиться любой враг, любой, кто захочет использовать её против него. И поэтому он ненавидел её ещё сильнее.

Но, сквозь наслоения ненависти, пробивался робкий лучик надежды. Надежды на то, что эта ненависть – всего лишь маска, щит, которым он прикрывается от самой страшной правды. Правды о том, что он любит её. Любит до безумия, до самозабвения, до потери контроля над собой. Любит её смех, её упрямый взгляд, её нелепые шутки. Любит её за то, что она другая, не такая, как все остальные, за то, что она видит в нем что-то, что не видят другие.

Эта любовь была для него мучением, пыткой, но он не мог от неё отказаться. Она была частью его, его неотъемлемой частью, как тень, преследующая его повсюду. И он боролся с ней, сражался с самим собой, терзался сомнениями и страхами. Он стоял на распутье, перед выбором, который мог определить всю его дальнейшую судьбу. Выбрать власть, бессмертие, величие – или выбрать её, Мюрель МакГонагалл, простую смертную девушку, которая украла его сердце.

И в глубине души, там, где ещё теплился уголёк человечности, он знал, что выбор уже сделан. Он презирал себя за это, ненавидел за эту слабость, но ничего не мог изменить. Он был обречён. Обречён любить её, защищать её, жить ради неё.

Том был удивлён когда Мюриель сама пришла к нему, вместе с ее младшей сестрой, которую он собирался убить, лишь бы сломить Мюрель, что бы она перестала играть с ним, что бы она подчинялась, умоляла, пала на столько низко, что бы он перестал в ней видеть кого-то больше, чем обычную фигуру из шахматной игры. Но даже тогда, Том попал в ее сети из собственых чувств.

– здравствуй, Том – услышал Том сразу как дверь купе открылась– все остальные уже заняты, мы присядим?– как он долго не слышал ее голос, не видел ее глаза которые словно смотрели в саму душу, пытаясь узнать то, что она еще не знает. Минерва, ее младшая сестра, которая была копией Мюрель в детстве, улыбалась слишком ярко, наверное только и это было ее отличием, от старшей.

– конечно – все что смог выговорить Том. После чего отворачиваясь обратно к окну. Пытаясь привести свои мысли в порядок. Иногда бросая взгляд на сестер МакГонагалл. От кого и исходил яркий свет радости и невинности, так это только от младшей, Минерва, перешла на второй курс, она ещё ребёнок,  но если присмотреться, они похожи только внешне, ведь от старшей Мюрель исходила более тёмная аура, она ловила взгляд Тома словно змея.

Он чувствовал ее взгляд, проникающий в самую глубь его сознания. И вдруг, неожиданно для самого себя, он обернулся.

– почему ты не сидишь вместе со своими?– Неожиданный вопрос Реддла обращеный к Минерве, поставил в тупик Мюрель.

– потому что они всегда говорит плохо о Слизарене– раздался тонкий детский голосок Минервы.

– и что с того? Мы не дружим с Грифендором

– пока Мюрель в слизарене, я не думаю что он плохой. Она не могла попасть на плохой факультет.

Том замер. Эти слова, словно тонкий кинжал, вонзились в его сердце. Неужели она действительно так думает?

– Ты ошибаешься, Минерва, – проговорил Том, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и холодно. – Слизерин – факультет амбициозных, но не всегда добрых.

Мюрель молчала, внимательно наблюдая за ним. В ее глазах читалось что-то, что он не мог понять. То ли сочувствие, то ли презрение. И это сводило его с ума.

Том знал, что стоит на краю пропасти. Один неверный шаг – и он сорвется в бездну, где его будут ждать только тьма и одиночество.

Мюрель и Том, слишком разные, они две стороны одной монеты. Они знали слишком много друг о друге. Слишком. Но при этом не зная не чего. Кто они на самом деле? Во что превратилась их взаимопощь? Как дошло до того что они стали такими? Как получилась что их общение только по учебе, превратилось, во что то большее. В зловещию игру. Игру в которой нет победителя? Выигрышь одного означает и поражение?

И даже сейчас когда Мюрель была загнана в угол у нее получалось оставаться такой же холоднокровной.

Ведь даже сейчас Мюрель не понимала как она оказалось в такой ситуации. Редлл не когда не поступал так, впервые, впервые она оказалась на столько близко к нему. Зажатой между стеной и им, тогда она думала,  что пришел конец всему. Он зжимал ее плече на столько сильно, что вот вот и оно сломается. Что он хочет этим добиться? Чего сейчас хочет сама Мюрель? Смотря в эти глаза полные не решительности. Наверное впервые она видела такой взгляд у Тома. Она не знала что то хочет.

В этот момент, время словно застыло, превратившись в тягучую карамель ожидания. Сердце Мюрель колотилось, как пойманная в клетку птица, отчаянно ища выход. Воздух между ними был наэлектризован, искрился невысказанными словами, словно грозовой фронт, готовый разразиться бурей. Она видела в глазах Тома отражение собственной души – измученной, противоречивой, разрываемой на части. Он был для нее непрочитанной книгой, написанной на языке, который она отчаянно пыталась понять. Его прикосновение обжигало, словно клеймо, выжигая на коже тайные желания и страхи.

– Что ты хочешь? – этот вопрос висел в воздухе, словно дамоклов меч, готовый обрушиться на их головы.

Мюрель почувствовала, как стальная хватка на ее плече ослабевает, словно плотина, сдерживающая бурю эмоций, начала давать трещины. В глазах Тома мелькнула искра уязвимости, словно проблеск солнца сквозь густые облака. Он был похож на раненого зверя, загнанного в угол, отчаянно защищающего свою территорию. Он боялся. Боялся своих чувств, боялся ее власти над ним, боялся той бездны, которая зияла между ними. И в этом страхе она увидела его истинное лицо – лицо одинокого, измученного человека, ищущего спасения в ее объятиях.

– Том..– Мюрель хотела выяснить внезапную смену настроение одноклассника. Но он не дал этого сделать

– ОТВЕЧАЙ!– он с новой силой прижал ее к стене.

В ее глазах плескалось море противоречий: страх перед его бушующей яростью, сочувствие к его внутренней борьбе, и нечто ещё, что она боялась признать даже самой себе – искра тяги, неугасающий пепел былого влечения. Его хватка причиняла боль, но сквозь нее пробивался болезненный импульс, заставляющий ее замереть, словно бабочка, попавшая в паутину. Она видела в его зрачках отражение своей собственной растерянности, словно в зеркале, искаженном магией.

– Чего ты хочешь? – вопрос эхом отдавался в пустоте между ними, словно проклятие, сковывающее дыхание. Мюрель ощущала, как плотина ее самообладания даёт трещину под напором его взгляда, проникающего сквозь броню ее разума. Она мечтала сжаться в комочек, исчезнуть, уйти в небытие, но ноги словно приросли к полу, приковывая ее к этому мучительному моменту. Она хотела кричать, сопротивляться, но что-то внутри удерживало ее, словно невидимая нить, связывающая их судьбы. Безумие? Возможно. Но безумие, к которому она бессознательно стремилась.

Его лицо исказилось, словно маска, обнажая под личиной безразличия бездну отчаяния. Он словно зверь, загнанный в угол, готов был броситься на любого, кто попытается прикоснуться к его ранам. В его глазах полыхало пламя, готовое испепелить все вокруг, но сквозь него пробивался слабый луч мольбы о помощи. Он хотел ее. Он хотел ее подчинить, сломать, уничтожить, и в то же время – спастись в ее объятиях, найти утешение в ее взгляде. Он желал ее смерти, и желал не отпускать из рук.

– Том… – прошептала она, дрожащим голосом, словно призывая его одуматься.

Но он не дал ей закончить. Его пальцы сжались на ее плече с силой, граничащей с болью, словно он хотел вырвать из нее признание, вырвать душу. Его глаза были темными, бездонными колодцами, полными страха и желания. Он был словно безумный художник, одержимый идеей создать шедевр, даже если ценой ее создания станет разрушение. Он был пленником собственных демонов, и в этот момент она стала его жертвой.В горле пересохло, словно она проглотила горсть песка. Слова застряли комом, не в силах вырваться наружу. "Том…" – это имя звучало как мольба, как заклинание, как последняя надежда на спасение в надвигающейся буре. Но буря уже разыгралась в его глазах, грозя поглотить их обоих. Этот взгляд, этот пленяющий омут, в котором тонули все ее рациональные мысли. Она знала, что стоит на краю пропасти, но вместо того, чтобы отступить, ее неодолимо тянуло к самому краю.

– Я хочу, чтобы ты исчезла – прорычал он сквозь стиснутые зубы, словно выплевывая яд. Его слова обжигали, словно клеймо, выжженное на коже. – Чтобы тебя никогда не было. Чтобы я никогда тебя не встречал! –  Но в этом яде звучала та самая мольба, та отчаянная надежда, что она услышит между строк. Она видела, как он борется с собой, раздираемый противоречиями, словно Лев Толстой, вечно ищущий истину в хаосе бытия. Он был палачом и жертвой в одном лице, и она стала свидетельницей его казни.

– Тогда отпусти меня – прошептала она, находя в себе крохи смелости. Ее ответ прозвучал словно вызов, брошенный в самое сердце тьмы. Она видела, как его лицо искажается гримасой боли, словно его самого рассекает невидимый меч. Он ненавидел ее за то, что она видела его насквозь, за то, что она знала его истинную сущность – сломленную, уязвимую, нуждающуюся в любви, как путник в пустыне нуждается в воде.

Он отпустил ее плечо, словно обжегшись. На коже остались багровые следы его пальцев, словно отпечатки его души. Он отступил на шаг, словно боясь прикоснуться к ней снова. В его глазах по-прежнему бушевала буря, но сквозь нее пробивался слабый луч надежды, как утренняя заря после самой темной ночи. И в этот момент Мюрель поняла, что их безумие – это их проклятие и их спасение. Что они связаны невидимыми нитями, которые невозможно разорвать, даже если очень захотеть. Что они обречены кружить в этом танце страсти и ненависти, пока один из них не рухнет обессиленный.

Но Мюрель не успела выдохнуть полной грудью, как снова оказалась прижатой, а ее губы перекрывали другие.

Его губы обрушились на ее губы с силой урагана, сметая все на своем пути. Не поцелуй – жестокий штурм, завоевание территории, на которую у него, казалось, не было ни малейшего права, но которую он отчаянно желал себе присвоить. Никакой нежности, никакой ласки – лишь грубый напор, жажда, испепеляющая. Она чувствовала вкус крови на своих губах, смешанный со вкусом его отчаяния, словно она испила горькую чашу его души до дна.

Он целовал ее, словно утопающий хватается за соломинку, словно жаждущий в пустыне находит глоток воды. Он впивался в ее губы, словно желая вырвать из нее все, что она могла ему дать – утешение, прощение, забвение. В этом поцелуе не было любви, лишь безумная потребность, животный инстинкт, желание утолить голод, который терзал его изнутри. Она чувствовала, как ее воля слабеет под напором его страсти, как ее сопротивление тает, словно снег под лучами палящего солнца.

Этот поцелуй – был как вызов, как объявление войны.

"Я не отпущу тебя," – словно кричали его губы.

"Ты моя, даже если я ненавижу тебя за это".

Она чувствовала, как ее тело предает ее, отзываясь на его прикосновения, как все ее чувства обостряются до предела. Она ненавидела его за эту власть над ней, за то, что он мог сломать ее одним лишь взглядом, одним лишь прикосновением. Но, одновременно, она чувствовала себя живой, как никогда прежде, словно ее вырвали из летаргического сна и бросили в бушующий океан страсти.

Море чувств бушевало внутри нее, разрывая ее на части. Она боролась с собой, пытаясь оттолкнуть его, но ее руки словно приросли к его плечам. Она знала, что должна остановить это безумие, но вместо этого она отвечала на его поцелуй, углубляя его, позволяя ему поглотить себя целиком. В этот момент они были одним целым – две души, сплетенные в тесный узел боли и желания, проклятия и спасения.

В этом безумном танце губ она чувствовала себя марионеткой, пляшущей под его зловещую мелодию. Но разве не она сама дергала за эти нити, разве не она поддалась искушению заглянуть в эту бездонную пропасть, зная, что там ее ждет лишь тьма? "Через трудности к звездам" – твердила она себе, словно мантру, пытаясь оправдать свое безрассудство. Но звезды казались далекими и холодными, а путь – усыпанным битым стеклом.

Поцелуй превратился в битву. Битву не на жизнь, а на смерть – смерть рассудка, смерть воли, смерть всего, что когда-то делало ее собой. Она отчаянно пыталась удержаться на краю, зацепиться за хрупкие остатки самообладания, но его страсть была подобна цунами, сметающему все на своем пути. Она чувствовала, как ее личность распадается на осколки, превращаясь в эхо его безумия.

"Любовь – это теорема, которую нужно каждый день доказывать" – вспоминались ей слова Андре Моруа, но в их случае теорема превратилась в пытку, в жестокий эксперимент, ставящий под сомнение само понятие любви.

И вдруг, словно по щелчку пальцев, буря утихла. Он оторвался от нее, тяжело дыша, словно загнанный зверь. В его глазах плескалось раскаяние, словно мутная вода в колодце. На губах остался солоноватый привкус крови и отчаяния – зловещий символ их связи. Он был похож на падшего ангела, потерявшего крылья в этой битве страстей.

"Я люблю тебя больше жизни, но я проклят любить тебя именно так" – словно говорило все его существо.

- Мюрель ты в порядке? - голос Миранды, вывел девушку из мыслей.

- все хорошо, я просто задумалась- слегка улыбаясь ответила Мюрель. Ее мысли до сих пор были направлены на неожиданное поведение Редлла, которое произошло пару часов назад. Она до сих пор не могла понять всю ситуацию целиком. Что то что послужило первым действовать Реддлу, который так отчаянно все отрицает. Все что он говорит, все противоречит его поступкам. Даже этот случай, Мюрель даже не знала что он пойдёт, на такой отчаянный шаг. И она не знала что делать.

- оставь ее, Миранда, не видишь, мыли Мюрель заняты, только Редллом - смеялась Астория, наливая чай.

- не говори глупости, может этот кто то другой- Ария, всегда была спасительницей, переходящяя темы на другие.

- кто же еще это может быть? Том, так тщательно отгоняет парней от Мюрель, что все знают что они встречаются

- Прекрати, ты не чего не знаешь, как и все, это все твоя глупая фантазия

- Астория, с чего ты взяла что мы встречаемся? - пронзительный взгляд зелёных глаз Мюрель, встретился с весёлыми голубоватыми глазами Астории.

- ну как же? Практически везде вы в месте. То ругайтесь то ссоритесь, прям как парочка- девушка так уверенно говорила, будто всегда третим лицом знающая все происходящие - вы всегда наблюдаете друг за другом - Астория не знала всей картины, и она была глуповата, но это не давало ей причин называть их любовниками - есть еще много фактов, и причин считать что вы парачка

- Астория прекрати!- Миранда с Арией пытались остановить соседку, но она продолжала говорить все факты о их связи.

- а еще он в том году защитил тебя, это было так рамонтично, он словно принц пришедший спасти принцессу, от злого дракона.

- Астория, неужели ты ревнуешь? - вдруг перебила ее уже сама Мюрель, и только тогда голубоглазая посмотрела на неё, злой взгляд Мюрель который боялись все, впервые был направлен на нее.

Астория замерла, как кролик перед удавом, пойманная в сети собственных слов. Её щеки вспыхнули румянцем, предавая с головой. "Ревную? Да как она могла такое подумать!" - пронеслось в ее голове ураганом мыслей. Но в глубине души, где-то в самом темном уголке, робко затаилось зерно правды. Ей всегда нравился Том Реддл, его загадочность, его острый ум, его надменность, в которой она находила некую притягательность. И видеть, как он кружит вокруг Мюрель, как он посвящает ей свое внимание, ее, безусловно, задевало.

Молчание повисло в комнате тяжёлым давящим одеялом. Ария и Миранда нервно переглядывались, ощущая электрический разряд, пронзивший атмосферу. Напряжение можно было резать ножом, а искры, летящие из зелёных глаз Мюрель, могли поджечь все вокруг. Астория почувствовала себя маленькой, застигнутой врасплох, словно бабочка, приколотая булавкой к энтомологической доске. Она попыталась что-то возразить, оправдаться, но слова застряли в горле комом обиды и разочарования.

- Что за глупости, Мюрель! Как ты могла такое вообразить? - воскликнула Астория, голос ее дрожал, как осенний лист на ветру. - Я... я просто констатировала факты. Неужели нельзя просто здраво оценить ситуацию, не примешивая сюда ревность?

Мюрель не поверила ни единому слову. Она видела эту искорку увлечения в глазах Астории, эту тайную надежду, подобную слабому огоньку в темной пещере. И гнев, как черная туча, заволок ее разум. Ревность - это злой дух, способный отравить даже самые чистые чувства. Она знала это на собственном опыте.

- Ты лжешь, Астория, - прошипела Мюрель, словно змея, готовая к броску. - Твои слова - это лишь жалкая попытка скрыть правду. Тебе нравится Том, и ты не можешь смириться с тем, что он обращает внимание на меня.

Астория почувствовала, как слова Мюрель, словно ледяные иглы, вонзаются в самое сердце. Ложь, словно ядовитая лиана, обвила ее язык, не давая вымолвить ни слова правды. Она понимала, что в глазах Мюрель она сейчас выглядит жалкой и смешной, как придворный шут, пытающийся пародировать короля. Обида захлестнула ее, как бурная река, грозя смыть остатки самообладания.

- Да какая разница, кто кому нравится! - взорвалась Астория, голос ее зазвенел, словно разбитое стекло. - Это жизнь, Мюрель! И в ней не всегда все идет так, как нам хочется. Ты думаешь, что Том - твоя собственность? Что он - преданный пес, готовый бежать по первому твоему зову? Ты ошибаешься! Он - свободный человек, и он сам вправе решать, с кем ему быть!

Мюрель смотрела на Асторию, и в ее глазах плескался огонь неистовой ярости. "Свободный человек?" - пронеслось у нее в голове.

- Замолчи! - прорычала Мюрель, ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. - Ты не знаешь Тома! Ты не знаешь меня! Ты ничего не знаешь об этом! Ты просто завидуешь, что Том не смотрит на тебя так, как смотрит на меня.

Комната погрузилась в звенящую тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием девушек. В воздухе витала тяжелая атмосфера вражды и обиды, словно предвестник надвигающейся бури. Ария и Миранда, словно перепуганные птицы, забились в углы, боясь пошевелиться и не зная, как остановить этот жестокий словесный поединок, который грозил навсегда разрушить их дружбу.

"Смотрит на меня?" - эхом отозвались слова Мюрель в голове Астории, словно стая злобных гарпий, разрывающих ее сердце на куски. В ее глазах вспыхнули слезы, горькие, как полынь, и обжигающие, как лава. Она чувствовала себя обнаженной перед этой безжалостной правдой, словно статуя, с которой сорвали все покровы, оставив лишь холодный камень.

- А ты что, знаешь? - выплюнула Астория, словно яд, - Думаешь, ты разгадала его, словно старую книгу? Том - это темный лес, Мюрель, и ты блуждаешь в нем, словно слепой котенок. Ты видишь лишь то, что он позволяет тебе видеть. И ты тешишь себя иллюзиями, словно ребенок, играющий с огнем.

Мюрель сделала шаг вперед, ее глаза сверкали, как изумруды в ночи. Она приблизилась к Астории, словно хищник, готовящийся к смертельному броску. Лицо ее было бледным, словно луна, а губы сжаты в тонкую линию, словно лезвие ножа.

- Ты не знаешь ничего, Астория, - прошептала Мюрель, ее голос был тихим, но в нем чувствовалась угроза, способная заморозить кровь в жилах. - Ты видишь лишь внешнюю оболочку, а я вижу его душу. И эта душа принадлежит мне, и он это знает.

Слова Мюрель упали в сердце Астории, как камни в колодец, разбивая его на осколки.

В этой тишине повисла такая плотная злоба, что казалось, ее можно потрогать руками, почувствовать на языке, как привкус металла и пепла. Казалось, еще немного, и воздух в комнате вспыхнет, как пропитанная керосином тряпка, оставив после себя лишь выжженную землю. Ария и Миранда вжавшиеся в стены, словно загнанные в угол зверьки, наблюдали за развернувшейся драмой с ужасом и обреченностью. Каждая минута казалась вечностью, каждая секунда - ударом плети по обнаженным нервам.

- "Душа принадлежит тебе"? - прошипела Астория, с трудом сдерживая дрожь в голосе - Ты думаешь, любовь - это право собственности? Клеймо, которое можно поставить на сердце, чтобы оно навсегда принадлежало тебе? Ты наивна, Мюрель! Любовь - это дикий зверь, она ускользает сквозь пальцы, как песок, и никто не может ее приручить.

- хочешь я покажу тебе какого это? Быть рядом с ним?- Мюрель навела палочку на Асторию - ты же ведь хочешь знать это?!

- прекрати Мюрель! Вам нужно успокоится

- Экспеллиармус! - выкрикнула Ария, выбивая палочку из руки Мюрель. Две палочки, словно шпаги на дуэли, взметнулись в воздух, готовые в любой момент обрушить свой гнев на противника. Комната превратилась в поле битвы, где дружба стала лишь призрачным воспоминанием, а ревность - единственным оружием.

- Ты не посмеешь! - закричала Миранда, бросаясь между Мюрель и Асторией. - Остановитесь! Что вы творите? Неужели из-за какого-то парня вы готовы разрушить все, что у нас было?

Мюрель бесило, что они не понимали всей сути. Не кто не знал истинного лица Тома Реддла. Мюрель понимала, что играя с Томом она привязалась к нему, но так же и так же забрала ту часть души у него. Она не могла позволить что бы кто то пострадал от его рук. Это страшно и больно. И то что пришлось пережить самой Мюрель, она бы не пожелала бы не кому.

Мюрель смотрела на подруг, словно на жалких мотыльков, стремящихся к пламени, которое их же и погубит. "Вы не понимаете, - клокотало в ней, - вы не видите, что он - хищник, затаившийся под маской ангела. Он питается чужими сердцами, выпивая их до дна, и оставляет лишь пустую оболочку." Но слова застряли в горле, словно кость, не давая вырваться наружу. Как объяснить слепому, что такое свет? Как донести до глухого, что такое музыка? Они видели лишь то, что хотели видеть, и она не могла их переубедить.

- Ты не понимаешь, Миранда, - прошептала Мюрель, отступая на шаг. - нету смысла продолжать разговор. Продолжайте думать так и дальше.

- Продолжайте жить в неведении, пока он не коснётся своими ледяными пальцами и ваши души. Тогда будет поздно.

С этими словами, Мюрель развернулась и, не проронив больше ни слова, покинула комнату, оставив после себя лишь тягостное молчание и клубок невысказанных обид. Шаги ее звучали эхом в пустом коридоре, словно погребальный звон по утраченной дружбе. В груди зияла пустота, разрастаясь с каждой секундой, пожирая остатки тепла и надежды. Сердце сжималось от боли, острой, как лезвие, и жгучей, как раскаленное железо. Она уходила, неся на своих плечах тяжелый груз знания, который раздавливал ее, лишая сил и воли к борьбе.

Астория стояла, словно громом пораженная, ощущая на себе прожигающий взгляд Миранды и Арии. Слезы, словно жемчужины, катились по ее щекам, оставляя соленые дорожки на бледной коже. Внутри бушевал ураган противоречивых чувств: обиды, разочарования, стыда и запоздалого раскаяния. Она хотела броситься вслед за Мюрель, обнять ее, попросить прощения, но ноги словно приросли к полу, а слова застряли в горле, не давая вырваться наружу. Она понимала, что нанесла ей глубокую рану, рану, которую, возможно, никогда не заживить.

Миранда и Ария, переглянувшись, робко приблизились к Астории, пытаясь утешить ее, найти слова поддержки. Но что можно сказать в такой ситуации? Какие слова способны залечить разбитое сердце и склеить осколки разрушенной дружбы? Они понимали, что время вспять не повернуть, и что содеянное уже не исправить.

– Все будет хорошо, Астория, - прошептала Миранда, осторожно обнимая ее за плечи. - Все наладится. Просто дайте себе и Мюрель время. Оно все расставит по своим местам.–  Но в голосе ее звучала неуверенность, словно она сама не верила в то, что говорила.

Ария лишь молча протянула ей платок, наблюдая за тем, как Астория, содрогаясь от рыданий, пытается унять боль, терзающую ее душу. В этот момент они обе понимали, что их маленькое уютное гнездышко, где царила дружба и взаимопонимание, безвозвратно разрушено, и что им предстоит долго и мучительно восстанавливать его из руин, оставленных ревностью и недоверием.

Астория уткнулась лицом в платок, тщетно пытаясь заглушить рыдания, сотрясавшие ее тело. Ей казалось, что вместе со слезами из нее вытекает сама жизнь, оставляя лишь выжженную землю на месте сердца. Каждое слово Мюрель, холодное и отстраненное, врезалось в память, словно зазубренный нож, причиняя нестерпимую боль. Как она могла допустить такое? Как могла позволить ревности и глупому недоверию разрушить самую дорогую дружбу в своей жизни?

Миранда и Ария, словно ангелы-хранители, окружали ее заботой, понимая, что сейчас слова бессильны. Они не пытались ее переубедить, не твердили банальные фразы о том, что время лечит. Они просто были рядом, даря свое молчаливое сочувствие и тепло, в котором так нуждалась Астория. Их присутствие было подобно маяку в бушующем море отчаяния, даря надежду на то, что рано или поздно шторм утихнет, и на горизонте вновь засияет солнце.

В тишине комнаты витала густая атмосфера раскаяния и сожаления. Астория понимала, что ей предстоит долгий и трудный путь к искуплению. Она должна будет преодолеть свою гордость, признать свою ошибку и заслужить прощение Мюрель. Это будет нелегко, но она готова была на все, лишь бы вернуть утраченное доверие и теплоту их дружбы.