3

Третий курс в Хогвартсе встретил зловещей тишиной, предвещавшей беду. Исчезновения маглов и маглорожденных словно тень, накрыли замок, а сердце Мюриель терзала личная, более страшная тревога. В самом Томе Реддле, в его прежде таком родном облике, она видела пугающие перемены. Отчаянно, до боли в груди, она отгоняла мысль о его причастности к происходящему. Но как можно было не заметить, как погас огонь в его глазах, как улыбка стала маской, скрывающей лед, как в уклончивых словах угадывалась невысказанная, пугающая правда? Он избегал ее взгляда, словно боялся, что она увидит то, что он так тщательно пытается скрыть. Мюриель цеплялась за соломинку, пытаясь оправдать его стрессом, учебой, чем угодно, лишь бы не признавать ужасную догадку, поселившуюся в ее душе. Страх, ледяными когтями вцепился в ее сердце, превращая все, что она знала и любила в прах сомнений. Она понимала, что обязана узнать правду, какой бы горькой она ни была. Но как? И имеет ли она право прикасаться к тайне, способной обернуться не просто кошмаром, а бездной, грозящей поглотить её?

В сумрачном дне прошлого года Мюриель ощутила леденящее прикосновение истины: Том умеет читать её мысли. Тот день, когда он ответил на вопрос, ещё не сорвавшийся с её губ, словно клеймо, выжегся в памяти. В тот миг в её сердце зародилась отчаянная решимость - научиться защищать свой разум. И с тех пор, все лето, словно беглянка, она провела в тихом убежище - в доме бабушки и дедушки, где старый маг усердно делился секретами Окклюменции, в надежде оградить её душу от чужого вторжения.

Первые недели были настоящим пеклом. Сознание деда, назойливое и неотступное, словно голодный призрак, терзало её защиты, а он, с дьявольским терпением, направлял, объяснял тонкости концентрации и визуализации. Она воздвигала в разуме неприступные крепости, лабиринты ложных воспоминаний, порождала хаос белого шума, но дед, словно бесстрашный взломщик, неумолимо просачивался сквозь каждую брешь, каждый изъян. К исходу лета Мюриель, измученная, но не сломленная, научилась возводить ментальные стены, настолько крепкие, что могла хотя бы почувствовать его приближение - это давало ей шанс, ничтожную возможность дать отпор. Возвращаясь домой, она чувствовала себя не просто воином - израненным, но не побежденным, готовым вновь встать на защиту своей души, к битве, в которой каждый поединок стоил неимоверных усилий.

Сейчас они сидели друг напротив друга в библиотеке, но все казалось чужим, зловеще-чужим. Реддл буравил её взглядом, а она, словно не замечая, упрямо вглядывалась в страницы учебника. Кожей она ощущала, как он пытается проникнуть в её сознание, как невидимые пальцы, холодные и чужие, ощупывают её мысли. Она знала, что он ищет: слабость, уязвимость, трещину в её ментальной броне. Но она не позволит. Собрав всю волю в трепещущий кулак, она сосредоточилась на словах, как на спасательном круге, отчаянно отгораживаясь от его навязчивого взгляда, от этого грязного вторжения. Каждая буква, каждая формула становились крепостной стеной, дрожащей преградой на пути его нежеланного вторжения. Она держалась... пока держалась.

- Что-то не так? - прозвучал её голос, осипший от напряжения, после долгих двадцати минут этой мучительной пытки, этого омерзительного копания в её душе.

- Ты изучала что-нибудь на каникулах? - в голосе Тома уже звучал неприкрытый интерес, опасный интерес.

- Да, - она захлопнула книгу, словно отрезая себя от этого мира, - я гостила у родственников летом. Моя бабушка - прекрасный анимаг, и она с радостью взялась меня обучить. - Мюриель редко улыбалась, и эта мимолетная, робкая улыбка сейчас заставила Реддла поверить ей, ведь это была её давняя, сокровенная мечта.

- И как? Получилось?

- Не совсем... Я перевоплотилась в цыпленка, - она тихо рассмеялась, и в этом смехе было что-то трогательное и беззащитное, - бабушка и дедушка потом долго потешались надо мной.

Том был в полном замешательстве. Неужели она изучила Окклюменцию? Но тогда это означало бы, что МакГонагалл поняла, что он читает чужие мысли. Том не мог быть уверен. Возможно, эта юная волшебница просто угадала его намерения, почувствовав едва заметное изменение в его лице или позе. Эта мысль обжигала, лишала его уверенности, делала более уязвимым, чем он смел признаться себе. Но Окклюменция казалась более правдоподобным объяснением.

Он нахмурился, погрузившись в тяжелые раздумья. Если Мюриель действительно овладела этой сложной техникой, то это резко меняло все. Ему придется кардинально пересмотреть свои планы, научиться скрывать свои намерения еще более тщательно, уделяя внимание мельчайшим деталям. Эта ситуация требовала немедленного вмешательства. Том решил применить Легилименцию к Мюриель при первой же возможности, чтобы удостовериться в своих подозрениях, чтобы разбить вдребезги эту хрупкую стену, которая так внезапно возникла между ними.

Но он был сбит с толку. Она оставалась невозмутимой, словно его попытки прорваться в её подсознание были всего лишь назойливым жужжанием мухи. И сейчас все его нутро кричало об одном: угроза. Не абстрактная, теоретическая, но вполне реальная, осязаемая угроза, исходящая от этой хрупкой фигуры, сидящей напротив. Угроза, которую он, Том Реддл, наследник Салазара Слизерина, ощутил впервые в своей жизни.

Он прищурился, пытаясь разгадать её лицо. Спокойное, почти безмятежное. Ни намека на страх, ни тени сопротивления. Словно он пытался взломать пустую комнату. Но он знал, что там что-то есть. Что-то темное и сильное, запертое за невидимой стеной разума. Что-то, способное нейтрализовать его легилименцию так легко, будто это детская игра. И это "что-то" пугало его до глубины души.

Том ощущал, как между ним и Мюриель вырастает стена, непробиваемая и холодная. Что-то сломалось, треснуло, оставив после себя лишь пустоту и тревогу. Даже когда он отодвигался от нее на уроках, оставляя между ними зияющую пропасть, она не проявляла ни малейшего беспокойства. Словно смирилась с неизбежным. И сейчас ему казалось, что три года их общения - всего лишь сон, мимолетное видение, не оставившее следа в реальности. Реддла терзало это равнодушие, словно его вычеркнули из ее жизни, словно его никогда и не было. Ему было не по себе, как будто он потерял что-то очень важное, что-то, что определяло его существование.

Безразличие Мюриель обжигало, словно кислота, разъедающая его душу. Раньше ее глаза искали его, ловили каждое слово, каждый жест. Теперь же он мог часами смотреть на нее, утопая в ее равнодушии, словно в бездне, а она даже не замечала его. Эта внезапная перемена ранила его в самое сердце, словно предательство самого близкого человека. Его самолюбие было растоптано, а уверенность превратилась в прах. Он, Том Реддл, привык быть в центре внимания, купаться в восхищении и обожании. А Мюриель... Мюриель словно нашла что-то более ценное, что-то, заменившее его в ее сердце. И это бесило. Бесило до боли, до потери рассудка.

- Могу я присесть? - мальчишеский голос заставил Мюриель вздрогнуть и обернуться. Ей вдруг захотелось истерически рассмеяться. Перед ней стоял сам Аброкс Малфой. - Я... Опоздал, и только у тебя осталось свободное место, - произнес он, отводя взгляд, словно украв что-то очень личное.

- Конечно, - выдохнула Мюриель, и в памяти всплыл первый курс, когда с той же робкой надеждой к ней подошел Том Реддл. А сейчас? Аброкс Малфой-младший, стоит, неуверенный, просит разрешения, хотя совсем недавно он осыпал ее оскорблениями, унижал каждым словом, каждым взглядом. Внутри поднималась черная волна злорадства, перемешанная с острым, болезненным любопытством. Что привело его сюда? Неужели действительно не осталось других мест? Или это лишь часть новой, еще более жестокой игры, в которой она - всего лишь пешка?

- Спасибо, - буркнул он, опускаясь на скамью. Тишина между ними натянулась, как струна, готовая вот-вот лопнуть от напряжения. Каждое молчание давило, как камень на сердце.

- Можно вопрос? - Аброкс нарушил тишину, пока они смешивали ингредиенты для зелья. Его голос казался немного дрожащим, словно он боялся услышать ответ.

- Смотря какой, - ответила Мюриель, не отрывая взгляда от стеклянных пробирок.

- Вы с Томом... поссорились? - вопрос прозвучал почти шепотом, словно это была величайшая тайна.

- Нет, - резко ответила она, бросив мимолетный взгляд на собеседника.

- Почему тогда вы... ведете себя так, будто не знакомы? - Малфой не унимался, словно от этого зависела его жизнь.

- Знаешь, - Мюриель отложила пробирки в сторону и повернулась к однокласснику, чувствуя, как внутри закипает раздражение. - Сейчас у мальчиков начинается... пубертатный период. - До Малфоя, кажется, начало доходить. - Я все-таки девочка... красивая. И, возможно, он... - но ей не дали договорить. Лицо Малфоя мгновенно побагровело, и Мюриель не смогла сдержать смешок.

- Сейчас ты скажешь глупость, Аброкс, - закончила она, стараясь сдержать дрожь в голосе. Эта напускная бравада была жалкой попыткой скрыть смятение. - И я пожалею, что продолжила этот разговор.

Малфой, казалось, застыл. К краске смущения примешалось какое-то странное, болезненное осознание. Его взгляд стал пронзительным и серьезным.

- Ты думаешь... Том... он... - Аброкс запнулся, тщетно пытаясь подобрать слова. Он словно балансировал на краю пропасти, боясь сделать неверный шаг.

- Я ничего не думаю, - отрезала Мюриель, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. - Я просто знаю, как устроены мальчики. А теперь, если ты не против, я вернусь к своим зельям.

Тома эта ситуация выводила из себя. Мюриель перестала обращать на него внимание, а сейчас МакГонаголл и Малфой сидели вместе. Он краснел, пока она что-то ему говорила и тихо смеялась. Его душила ревность, словно кто-то сжимал его сердце ледяной рукой.

Он стиснул зубы, наблюдая за этой сценой издалека. Малфой, этот холеный гаденыш, ухмылялся так, словно постиг какую-то великую тайну. А МакГонаголл, его старый враг, находила все это забавным. Что она ему говорит? Что он упускает?

Реддлу претила любая неконтролируемая ситуация. Ему нужно знать все, контролировать все. Эта неопределенность, эти ускользающие улыбки и шепот заставляли его кровь закипать от ярости. Он был как зверь в клетке, наблюдающий, как его добычу уводят прямо из-под носа. Его трясло от бессилия и злобы.

Он решил действовать. Не сейчас, но скоро. Он выяснит, что происходит между этими двумя, и убедится, что это не представляет для него угрозы. И если представит... ну, тогда последствия будут ужасными. Он пойдет на все, чтобы вернуть свой контроль. Никто не посмеет играть с ним в его же игры.

- Ахаха, Мюриель, ты и правда так сказала? - сидя вечером за чашкой чая, брюнетка рассказала своим подругам о разговоре с Малфоем.

- А что я должна была сказать? Я не понимаю такую резкую смену настроения, - она лгала, она прекрасно понимала, почему Реддл отдалился. Она ему это позволила, сама не подозревая, что лишь еще больше разожгла в нем интерес. В его глазах она видела нечто, что одновременно пугало и манило.

- Ты бы видела тогда лицо Тома... Может, и правда у него пубертатный период.

Подруги захихикали. Мюриель же отхлебнула чай, стараясь скрыть усмешку. Она знала, что дело не в гормонах. Жажда власти. Вот что манило Тома больше всего, и она, невольно, стала частью его зловещей игры. Интересно, осознает ли он сам, насколько ею увлечен, или его амбиции действительно затмевают все остальное? Она готова была подыграть, посмотреть, куда приведет эта опасная игра. От этого зависела их судьба.

Мюриель всегда наблюдала за ним, так же, как Том наблюдал за ней. Это была игра, в которой должен остаться только один победитель. И Том в этой схватке уступал. Ему казалось, что он уже знает о ней все, как вдруг она подкидывала новую загадку. Он понимал, что Мюриель всегда была на шаг впереди. Такая юная, не повидавшая мир, она играла в страшные игры, словно это было в ее крови. Казалось, будто это она владеет легилименцией, а не он. Мюриель МакГонаголл видела насквозь всю юную, израненную душу Тома Реддла. Она чувствововала его боль, его страх, его отчаянное желание быть любимым.

Он изучал ее, как энтомолог изучает редкую бабочку, боясь повредить ее хрупкие крылья. В ее глазах плескалось что-то темное, недетское, что манило и пугало одновременно. Том чувствовал, что она - ключ. Но к чему? Он еще не знал. К власти? К бессмертию? Или к чему-то гораздо более жуткому? Её молчание было громче тысячи криков, и каждая улыбка - словно лезвие бритвы. Он привык быть охотником, а теперь чувствовал себя загнанной дичью. И ему это нравилось. Эта опасность пробуждала в нем что-то новое, будоражило его кровь, заставляла его чувствовать себя живым.

— Вижу, ты подружилась с Малфоем, — догнал Мюриель Том, когда она спешила к кабинету.

— Не то чтобы подружились… Он бывает довольно мил, когда не пытается оскорбить, — ответила она, словно не замечая, кто идет рядом, продолжая свой путь. Это явно кольнуло самолюбие Реддла.

— Мил? Малфой? Ты серьезно? — в его голосе прорезались стальные нотки, требовавшие внимания. Мюриель остановилась, поворачиваясь к нему всем телом.

— Что тебе нужно, Том? У меня сейчас урок начнется. Ее голос звучал устало, словно она уже знала, что последует дальше.

— Ты проводишь слишком много времени с Малфоем. Эта фраза прозвучала почти как обвинение.

— Малфой не такой уж и плохой. Он просто… хочет казаться крутым. — В ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, даже на жалость. — А ты ревнуешь.

— Я просто беспокоюсь о тебе. Боюсь, что Малфой может тебя использовать. В этих словах звучала искренняя тревога, желание защитить ее от возможной боли.

— Не думаю. А даже если и так, то это мое дело. Теперь, если ты не возражаешь, мне пора. Она отвернулась, готовая снова уйти. Его слова ранили, но она не хотела показывать этого.

— Ревную? — прошептал Том, глядя ей в спину. Вопрос застрял в горле острым комом, обжигая горьким привкусом. Ревность? К кому? К этому самодовольному выскочке Амброксу, который весь урок пытался ее рассмешить своими натянутыми шутками? Глупость какая. Просто… Просто ему не нравилось, когда кто-то другой завладевал ее вниманием. Она всегда была такой живой, такой настоящей, когда разговаривала с ним. А сейчас… Сейчас в ее глазах вместо искреннего интереса мелькало что-то, похожее на снисходительность. И это выводило из себя. Не ревность вовсе. Скорее, досада от того, что его лишили чего-то важного, чего-то, что он наивно считал своим по праву. Хотя, может быть, ревность и есть та самая досада, только обернутая в более сложную, удушающую форму? Том с трудом вздохнул. Слишком много тяжелых вопросов для одного вечера.

Защитная стена, казалось, рушилась на глазах Мюриель, обнажая истинное лицо Тома. Она осознавала, что её затея – опасная игра, но остановиться было невозможно, словно она попала в наркотическую зависимость. Видеть, как трескается маска благовоспитанного, учтивого ученика третьего курса, выпуская на волю тёмную сущность Тома Реддла, которую он демонстрировал только ей, – это манило, притягивало, заставляло желать большего.

Глаза Тома сузились, превратившись в щёлочки, в которых плескалось что-то змеиное, хищное.

– Тебе нравится играть с огнём, Мюриель? – прошипел он, и в его голосе звучали нотки опасного, тёмного восторга. Он, словно змей, заворожённо наблюдал за мышью перед смертельным броском, наслаждаясь её дерзостью. Мюриель лишь усмехнулась в ответ, не находя в себе смелости произнести хоть слово. Боялась ли она его? Она не признавалась в этом даже самой себе. Этот опасный танец, это волнующее, болезненное сближение опьяняли её. Предчувствие неминуемого ожога не пугало; пламя, наоборот, манило своей обманчивой теплотой.

Эти слова стали последними, что услышала Мюриель МакГоногол перед тем, как её отправили домой, после очередной попытки проигнорировать Тома. Но новогодний подарок она просто не могла не отправить. Долго и мучительно выбирала его, разрываясь от сомнений. По правде говоря, ей хотелось преподнести что-то абсолютно бесполезное, но элегантное, что-то, подчёркивающее его… своеобразие, его неповторимую отстранённость. В конце концов, выбор пал на антикварную шахматную доску с фигурками из оникса и серебра. Доска была не просто красива – она была зачарована, и фигурки могли двигаться сами по себе, словно живые.

Она знала, что Том оценит. Не с теплотой и искренностью, разумеется, а с присущим ему холодным, проницательным взглядом. Но этот холодный взгляд значил для неё почему-то больше, чем любые тёплые слова. Отправив сову с подарком, она облегчённо вздохнула, словно сбросила тяжёлый груз с плеч.

Том даже не сразу поверил своим глазам, увидев её подарок. В этот момент он окончательно осознал, что Мюриель МакГоногол всё ещё у него в руках, что её сердце по-прежнему бьётся в унисон с его тёмной, неспокойной душой.

Он просто не мог этого не сделать, когда она вернется в Хогвартс. Ответный подарок.

Подарок Мюриель был не просто подарком, а дерзким вызовом. Том усмехнулся, и в этой усмешке таилось предостережение. Она играла с огнем, и он покажет ей, как этот огонь может обжечь. Он уже видел, как преподнесет ей нечто изысканное, утонченное, но с тем самым ядовитым намеком, который заставит её сердце замереть от осознания возможных последствий.

Старинная брошь с изумрудом, чья история была запятнана кровью и шепотом проклятий. Или книга, переплетенная в человеческую кожу, страницы которой хранили заклинания, способные сломить даже самую сильную волю. Книга… эта мысль завладела им. Интеллектуальный поединок, облаченный в мрачный юмор. Да, это будет идеально. Он найдет что-то редкое, пугающее, но неотразимое в своей дьявольской красоте. И тогда Мюриель, несомненно, поймёт его послание. Поймёт, что он не тот, с кем стоит играть.

– Мюриель… – произнёс Том, когда все возвращались в Хогвартс после зимних каникул. Он дождался её в гостиной и теперь крутил в руках свёрток с книгой, книгой, которую не всякий волшебник осмелится даже прикоснуться. – Твой подарок.

Мюриель кивнула, плотнее кутаясь в теплый шарф. Гостиная гудела от ожидания, от радостного предвкушения возвращения в знакомые стены. Но она видела только его.

– Надеюсь, он тебе понравится. Я долго выбирал. – В уголках его губ мелькнула холодная ухмылка, а в глазах плеснулось что-то опасное, хищное.

– Сомневаюсь, что ты сможешь меня удивить, – прошептала она, принимая подарок. Развернув, она увидела обложку из черной кожи, без единой надписи. Лишь едва заметное тиснение, намекающее на нечто древнее и… зловещее.

– Будь осторожна. Это не учебник по трансфигурации, – прошептал Реддл, словно делясь с ней самой сокровенной тайной.

– Спасибо, Том. Ты знаешь, что мне нужно, – ответила она, крепко сжимая книгу в руках, чувствуя, как её сердце бьется быстрее. Повернувшись, она направилась к двери.

– Мюриель, у меня тоже есть для тебя подарок, – раздался голос Амброкса Малфоя. И в то же мгновение пустая гостиная наполнилась учениками, перебивающими друг друга рассказами о каникулах. Малфой протянул ей небольшую коробочку в изысканной упаковке. Мюриель лишь краем глаза заметила, как в глазах Реддла вспыхнула ярость.

МакГоногол с любопытством приняла подарок. Её тонкие пальцы быстро развязали шелковую ленту, и она открыла крышку. Внутри, на подушечке из бархата, покоились два старинных золотых пера, перевязанные тонкой нитью.

– Амброкс, это восхитительно! – воскликнула она искренне, с восхищением глядя на подарок. – Не знаю, чем я заслужила такую честь.

Малфой самодовольно улыбнулся. Реддл, наблюдавший за этой сценой, отвернулся, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ярость клокотала в нем, как лава в жерле вулкана. Этот Малфой… Он ещё поплатится за свою наглость.

– Мюриель, да ты просто купаешься во внимании! Когда ты только успела, – смеялась Ария, глядя на дорогой подарок от Амброкса.

– Не знаю, – ответила Мюриель рассеянно. Её мысли были поглощены книгой, подаренной Томом. Она понимала, что такую зловещую книгу просто так не достать. Что он хотел этим сказать? Что скрывалось за этим жутким и манящим подарком?

Астория щебетала без умолку о кавалерах, балах и грядущем турнире по квиддичу, но Мюриель, с рассеянным вниманием, скользила взглядом по страницам древней книги. От нее исходило нечто невероятное – темная, манящая сила, проникающая в самую душу. Это был не просто сборник банальных заклинаний. Сердце забилось в тревожном ритме предчувствия. Вдруг, словно по злому умыслу, одна из страниц рассыпалась пеплом, оставив лишь едкий запах серы, словно дыхание преисподней. Мюриель вздрогнула, по телу пробежала дрожь. Это было несомненное, зловещее предостережение.

"Чёртов Том Реддл… Неужели начал угрожать?" – мысль, словно ледяной кинжал, пронзила Мюриель, когда она сидела в оцепенении за столом в библиотеке. Мерцающий свет ламп, казалось, лишь подчеркивал древность и таинственность пожелтевших фолиантов, окружавших ее. Ей отчаянно хотелось закричать, разбить что-нибудь, выпустить наружу терзающую ее боль, но вместо этого она лишь сильнее сжала в руке перо, словно ища в нем защиту. Угрозы Реддла, словно невидимые, но смертельно острые иглы, вонзались в самое сердце, парализуя волю. Он знал! Он знал о ее тайных исследованиях, о ее терзающих сомнениях, о той бездне, в которую она заглянула.

Теперь, казалось, все, чего она так отчаянно пыталась избежать, надвигалось неотвратимой лавиной, готовое погрести под собой все. Подлость юного гения, словно змеиный яд, отравляла все вокруг. Она, наивная, полагала, что древние архивы Хогвартса надежно скроют ее маленькие, тщательно оберегаемые тайны. Как же она жестоко ошибалась! Том Реддл всегда был на шаг впереди, плетя свою смертоносную, липкую паутину, в которой ей, кажется, уже суждено было запутаться и погибнуть. Что же делать? Сдаться, признать свое поражение? Никогда! В ее жилах текла кровь МакГоногол, кровь сильных и гордых. Она не позволит страху сломить ее. Она будет бороться.

– Тебе понравилась книга? – тихо спросил Том, несмело подсаживаясь к ней за парту. Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как они сидели вместе.

– Да, она оказалась… весьма информативной.

– Я знал, что тебе понравится, – произнес он, неотрывно наблюдая за ней. Реддл беспокоился, что книга вызовет у нее смятение, но она, как обычно, надежно укрывала свои чувства за маской безразличия. Лишь едва заметный подъем брови в ответ на его взгляд. Это была вся ее реакция.

Она вновь погрузилась в чтение, но теперь было очевидно, что сосредоточиться ей не удается. Том усмехнулся про себя. Его уловка сработала. Он знал, что сумеет задеть ее. Ведь даже самая неприступная крепость хранит в себе тонкие трещины. Главное – знать, куда нанести удар. И он, Том Реддл, знал. Он всегда знал.

– Мюриель? Что ты здесь делаешь? – прозвучал его голос поздней ночью. Том вышел из своей спальни и замер, увидев ее в гостиной. Девочка сидела спиной к нему, неподвижная словно изваяние. Реддл впервые видел ее такой – в помятой пижаме, с растрепанными волосами. Обойдя ее, он заметил в ее руках письмо. Осторожно убрав прядь волос с ее лица, он увидел влажные дорожки слез. – Что случилось, Мюриель? – тихо спросил он, наполняя свой голос тревогой.

– Мой отец… он умер.

Тишина наполнила комнату, тяжелая и гнетущая. Он опустился рядом с ней на диван, стараясь не задеть даже краем одежды. Слова казались чужими и неуместными. Смерть – то, чего он всегда избегал, то, что презирал всей душой. Он чувствовал себя беспомощным.

– Мне очень жаль, – пробормотал он, ощущая, как фальшиво и пусто звучат эти слова.

Мюриель молчала, устремив невидящий взгляд в пустоту, сжимая письмо в побелевших пальцах. Том накрыл ее ладонь своей, чувствуя дрожь, пробегающую по ее телу. Его сердце терзала неописуемая мука.

Реддл осознавал, что его не трогает смерть маггла, но сейчас сердце разрывалось от сочувствия к Мюриель. Девочка тоже знала об этом, она чувствовала его презрение к маглам, и от этого ее горе становилось еще острее, словно к потере отца прибавилось и разочарование в человеке, которому она хотела бы довериться, опереться. Он сидел рядом, отстраненный в своей мрачной красоте и казался холодным, далеким, как звезда в ночном небе. Реддл видел ее страдания, и сталь в его глазах на мгновение смягчилась, уступив мимолетной слабости, но он быстро взял себя в руки, подавляя любые проявления эмпатии.

– Время лечит, – произнес он резко, словно рубя сплеча, и слова прозвучали как приговор, от которого не убежать.

– Ты ужасен, Том, – эти полные боли и отчаяния слова Мюриель эхом отдавались в его голове.

А наутро Мюриель уже не было в Хогвартсе. До каникул оставалось всего две недели. Реддл знал, что не увидит ее до следующего учебного года. Ее слова жгли словно кислота, разъедая броню самообладания, выстраиваемую им годами. Он прокручивал их снова и снова, ища лазейку, изъян в логике, который позволил бы их обесценить. Но все было напрасно. Они были просты и жестоки в своей прямоте.

Злость захлестывала его. Злость на Мюриель, осмелившуюся нарушить тщательно поддерживаемый им имидж. Злость на себя, допустившего подобную оплошность. Каникулы приближались, неся с собой не долгожданный покой, а лишь тягостное предчувствие одиночества и необходимость сдерживать ярость, клокочущую внутри. Он должен что-то предпринять. Должен вернуть контроль. Он хотел убить Мюриель. Она стала его уязвимостью, его угрозой.