37

— Я до сих пор не могу в это поверить! — изумлённо восклицал Фабиано, склонившись над люлькой Ареса. — Почему он похож не на меня, а на Анну?

— Потому что я его тётя, придурок, — закатила глаза светловолосая, не сдерживая улыбку.Фабиано нахмурился, всматриваясь в крохотное личико с ямочками на щеках.

— Он ещё может потемнеть? — не унимался он, проводя пальцем по крошечной ладошке. Младенец мгновенно вцепился в него с неожиданной силой. Фабиано наклонился к люльке и прошептал: — Ну и ладно. Главное, что ты есть, маленький Арес.

— Да они через три месяца могут выпасть и вырасти чёрными, как твоя душа, — усмехнулся Кайн. Я ткнула его локтем в бок, но не смогла сдержать смешка.

— Ты недоволен, что наш сын унаследовал светлые волосы моей матери и сестры, Фабиано? — спросила Изабэль, скрестив руки на груди.Фабиано резко выпрямился и обернулся к жене, округлив глаза.

— Недоволен? Апельсинка, я в восторге! Я просто... — он растерянно почесал затылок. — Я всю жизнь был уверен, что мои тёмные кудри — доминантный признак. А тут этот белокурый ангел с твоими глазами. Чувствую себя обманутым биологией! —Арес в этот момент издал требовательный писк и снова вцепился в отцовский палец.— Ладно, маленький блондин. Будешь моим личным солнышком.—Изабэль звонко рассмеялась и чмокнула его в щёку.

— Между прочим, подбородок у него твой.

— Наш, — подмигнул мне Фабиано.

— Я, между прочим, очень доволен, что он похож на Анну, — вмешался Феликс и без раздумий взял Ареса на руки, направившись к жене. — Давай заберём его себе? Нам он подходит куда больше.—Кайн наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— Так значит, ты его крёстная?—Я улыбнулась, когда он незаметно погладил меня по открытой спине.

— А что?

— Утром Изабэль спросила, нет — приказала, что крёстным буду я.

— Значит, будешь учить его всем своим вредным привычкам? — спросила я, наклоняясь ближе.

— Буду учить его, как правильно завоёвывать недоступных женщин вроде его крёстной, — усмехнулся Кайн, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Я фыркнула, пытаясь сохранить невозмутимость, но предательская улыбка всё равно расползлась по лицу.

— Неплохой навык.

— Я бы даже сказал, отменный, — прошептал он, и я ощутила, как его пальцы скользнули чуть ниже по моей спине.

— Ты даже не подошёл к своему крестнику, — улыбнулась Анна, мягко забрав Ареса из рук мужа, и направилась к Кайну. Он тут же замер, пристально глядя на жену своего близнеца. Я почувствовала, как его пальцы на моей спине напряглись, а дыхание на мгновение сбилось. Он смотрел на маленький свёрток в руках Анны так, будто она держала не младенца, а бомбу.

— Нет-нет-нет. Я не... Я лучше постою здесь. У меня отличный обзор. Мне и отсюда видно. К тому же Феликс сделал это за нас двоих, мелкий все равно не ощутит разницу.

— Кайн, — Анна шагнула вперёд, и он синхронно отступил, ударившись спиной о дверной косяк. — Не веди себя как ребёнок.—Кайн выставил руку перед Анной, не давая ей подойти ближе.

— Я могу его уронить, — предупредительно отрезал он. — У меня даже опыта нет.

— Врёшь. Не ты ли баюкал маленькую Амелию? — встрял Феликс.

— Она была крепче! А этот... — он покосился на Ареса. — Феликс, забери свою неугомонную женщину. Что ей от меня надо?!—Я закусила губу, когда мы с Анной встретились взглядом. Я знала, почему она это делает. Совсем недавно я поделилась с ней тем, что Кайн не хочет детей.

— Ничего, научишься, — безжалостно ответила Анна и шагнула ещё ближе, буквально впихнув младенца в руки Кайна.Кайн издал звук, похожий на писк испуганного щенка, но его руки, словно против воли, сами подстроились под вес ребёнка. Он судорожно вдохнул, и я увидела, как его плечи чуть расслабились. Взгляд его оставался прикованным к маленькому личику, которое изучало его с недетской серьёзностью. Он держал Ареса с такой нежностью, на которую только способен человек вроде него. В этот момент я возненавидела себя за то, что чувствую.Я смотрела на его руки — большие, сильные, с тонкими шрамами на костяшках, которые он никогда не объяснял. Я знаю, что эти руки умеют убивать. Я знаю, что они сжимали оружие чаще, чем мои ладони. Но сейчас они держат Ареса так, будто тот сделан из самого хрупкого стекла. Осторожно, благоговейно, трепетно... Так, как я мечтала, чтобы он когда-нибудь держал нашего ребёнка.Это глупо! Это так неправильно! Но я не могу перестать представлять, как он держит не Ареса, а нашего малыша. Нашего ребёнка с его тёмными волосами и глазами. Я знаю, что он не хочет детей, видела, как он отворачивается, когда речь заходит о них. Он считает себя недостойным. Он считает, что мир, в котором мы живём, — не место для детей.Но я смотрю на него сейчас и вижу другое. Я вижу, как его глаза смягчаются, когда Арес хватает его за палец. Я вижу, как он улыбается искренней улыбкой, которую никто не замечает, кроме меня. Я вижу, как он прижимает младенца к груди, словно боится, что его отнимут. И я хочу верить, что он сможет. Что он сможет передумать... Что он сможет стать отцом, если позволит себе.Я хочу родить от него ребёнка. Я хочу увидеть, как он впервые возьмёт на руки нашу дочь или сына. Но я знаю, что не могу сказать ему этого. Я знаю, что если я открою рот, если признаюсь в том, что чувствую, всё изменится. Он отстранится. Он спрячется за своей маской холодности и цинизма. Он скажет, что я слишком молода, что я не понимаю, что заслуживаю кого-то лучшего.Но я не хочу кого-то лучшего. Я хочу видеть отцом своих детей только его. Со всеми его шрамами, страхами, тёмным прошлым и неуверенным будущим. Я хочу быть той, кто сможет показать ему, что мир — это не только кровь и боль. Что в нём есть место для света.

КАЙН

В моих руках лежит нечто невероятно хрупкое. Я смотрю на это маленькое создание — на его светлые волосики, едва заметно шевелящиеся от моего дыхания, на крошечные пальчики, сжатые в кулачки, на ресницы — такие длинные, несоразмерно длинные для такого крохотного лица. Арес. Внутри меня всё переворачивается от этих чувств. Именно поэтому я так долго избегал близкого контакта с племянником. Я боюсь. Я чертовски боюсь, потому что, глядя на него, вижу не просто младенца. Я вижу его будущее. Я вижу, как он будет расти в этом мире, в этой семье, в этом аду, который мы называем делом. Я вижу, как он, ещё совсем мальчишка, будет учиться держать оружие вместо того, чтобы рисовать. Я вижу, как в его глазах погаснет та чистота, которая есть сейчас — вот прямо сейчас, когда он спит на моих руках, доверчиво прижимаясь ко мне щекой.Почему? Почему они это делают? Зачем приводить детей в мир, где их с рождения будут учить ненависти и насилию? Разве это не эгоизм — дать жизнь человеку, чтобы обречь его на кровь и ложь? Я знаю этот мир. Я вырос в нём. И каждое утро, открывая глаза, я помню, кто я. Я помню, что я — один из них. Что мои руки нечисты. Что моё имя вызывает страх. Как я могу передать это другому человеку? Как я могу создать жизнь, которая продолжит эту цепь?Я смотрю на Ареса, и внутри поднимается тоска и сожаление — я уже вижу его будущее, но не могу его спасти. Я не могу уберечь его от того, что придёт. Он будет носить нашу фамилию, ведь он — наша кровь, и враги наши станут его врагами, даже если он этого не выбирал. Он не выбирал, а я родился в этом, и моя семья родилась в этом, и с этим ничего не поделать. Но я не хочу, чтобы он нёс это бремя.

— Я не хочу, чтобы ты был таким, как я, — шепнул я одними губами, чтобы никто не услышал. — Я не хочу, чтобы ты просыпался в холодном поту от того, что видел во сне. Я не хочу, чтобы ты боялся любить, потому что боишься, что твоя любовь станет мишенью.—Арес шевельнулся во сне, и я замер, боясь сделать лишнее движение. Он такой маленький и беззащитный. Я чувствую себя чудовищем, которое просто держит его. Я не должен был брать его на руки. Я не имею права прикасаться к нему. Мои руки — руки убийцы. Как они могут держать это чистое, светлое существо?Я поднял голову и встретился глазами с Амелией. Она смотрела на меня, на ребёнка у меня на руках, и в её взгляде смешались боль и зависть. И я понимал — она тоже смотрит на меня и видит своё будущее. Будущее, в котором она никогда не станет матерью. Я смотрел в глаза Амелии и чувствовал, как внутри всё сжимается от боли, которую я не мог высказать вслух. Её губы сжались в тонкую линию и она опустила взгляд на пол. Она делала вид, что рассматривает рисунок на ковре, но я знал этот её жест — она отводила глаза, когда не могла смотреть на то, что причиняло ей боль. А я причинял ей боль. Я чувствовал себя чудовищем.Она подняла голову и снова посмотрела прямо на меня. В её взгляде не было обвинения — только всепрощающее понимание. Она знала, почему я не хочу детей. Но, глядя в её глаза, я понимал, что знать — не значит принять. Она принимала меня. Всего меня. Но она не могла принять этот факт.Амелия отвернулась. Я хотел подойти к ней. Хотел обнять, прижать к себе, сказать, что она не должна так смотреть на меня, потому что она не виновата в том, что я сломан. Что я люблю её. Что она — единственное светлое пятно в моей чёрной, гнилой жизни. Что я готов умереть за неё, но не готов создать жизнь, которая будет носить мою фамилию и мою боль.Ребята отошли чуть в сторону, рядом была лишь Изабэль. Арес заворочался у меня на руках, издал тихий сонный звук, и она, улыбнувшись мне, забрала сына.

— Тебе очень идёт, Кайн, — прошептала она тихо, баюкая Ареса.Я сглотнул и кивнул, не в силах выдавить ни слова.— Ты справился, — тихо добавила Изабэль, поправляя одеяльце Ареса. — Он даже не заплакал.—Я усмехнулся.

— Он спал, Иза. Трудно выбесить спящего ребёнка, — ответил я, наблюдая, как она кладёт его обратно в люльку.

— Значит, ты считаешь, что приводить на свет ребёнка — это эгоизм? — вдруг спросила она.

— Не хочу тебя обижать. Но разве это не правда, Изабэль?

— А что, если я скажу тебе, что абсолютно с тобой не согласна, Кайн? — перебила она меня.Я вскинул бровь.

— Я весь во внимании. Ради интереса выслушаю твой бред. Ты ведь знаешь, что я прав, Иза.

— Эгоизм, говоришь? — она тихо усмехнулась, качая головой. — Кайн, ты думаешь, я не знала, во что ввязываюсь? Ты думаешь, я не понимала, что мой сын родится в мире, где его фамилия — это клан Мафиози? Я знала. И знаешь что? Я всё равно хотела его.

— Это и есть эгоизм. Ты хотела его. Ты. А он не просил рождаться в этом аду.

— А в каком аду, Кайн? — она шагнула ко мне. — В том, где его будут любить? Где его будут защищать? Где у него будет семья, которая не даст его в обиду? Любящие родители, дяди и тети, в будущем кузены.—Я фыркнул, но она не дала мне возразить.— Ты думаешь, что мир справедлив? Что где-то есть место, где дети рождаются только в безопасности, в тепле, в любви? Нет таких мест, Кайн, — тихо сказала Изабэль, будто прочитав мои мысли. — И никогда не было. Дети всегда рождались в боли, в страхе и нищете. Но они рождались и в любви. И это единственное, что мы можем им дать. Нашу любовь.

— Любви недостаточно, — выдавил я. — Любовь не защитит его от пули и врагов. Любовь не убережёт его от того, чтобы стать таким, как я.

— Таким, как ты? Кайн, ты себя в зеркало видел? Ты держал моего сына так, будто он — самое ценное, что есть в этом мире. Ты шептал ему, что не хочешь, чтобы он был таким, как ты. Разве это не любовь? Разве это не значит, что ты способен быть отцом?

— Это значит, что я не хочу, чтобы он стал мной, — отрезал я.

— Нет, Кайн, — это любовь и желание защитить его.

— Я не хочу детей, — сказал я, глядя себе под ноги. — Я не хочу, чтобы мой сын носил мои шрамы.

— Ты боишься, что твой ребёнок будет носить твои шрамы? Что он унаследует твою боль? Так это и есть жизнь, Кайн. Мы все носим шрамы. Но мы учимся жить с ними. И мы учим своих детей жить с ними.

— Я не хочу, чтобы мой ребёнок учился жить с болью. Я хочу, чтобы он никогда не знал, что такое боль.

— Но такого не бывает, Кайн. Разве есть смысл в жизни без трудностей? — улыбнулась Изабэль, прикоснувшись ко мне. — Ты когда-нибудь интересовался религиями?

— Изабэль, с моим-то образом жизни? Я двумя ногами в аду.

— Я читала много книг о разных традициях, вероисповеданиях и культурах. Знаешь, почему верующие люди, несмотря на все невзгоды, так сильны духом?

— Вера в Бога?

— Безусловно, — согласилась она. —  «Воистину, за каждой тягостью наступает облегчение. Воистину, за каждой тягостью наступает облегчение», — процитировала она нараспев, и в её голосе зазвучала почти музыкальная мелодия. — Понимаешь? Бог не обещает, что боли не будет. Он обещает, что после боли наступит облегчение, что страдания не вечны. Что свет всегда приходит за тьмой. Разве Амелия не стала твоим светом после всей боли?Всевышний не говорит: «Я избавлю вас от испытаний». Он говорит: «Я дам вам силы их пройти». Кайн, я не могу защитить Ареса от всех бед этого мира, но я могу научить его, что после каждой ночи наступает рассвет. Что каждая рана заживает, что каждая потеря делает его сильнее. Это не эгоизм — дать ему жизнь. Это вера. Вера в то, что он справится. Вера в то, что Бог не даёт испытаний, которые мы не можем вынести.—Я молчал, чувствуя, как её слова оседают где-то глубоко внутри, задевая то, что я долго держал под замком.— Ты видишь только одну сторону медали, Кайн. Взгляни на неё, — Изабэль жестом указала на Амелию, которая помогала накрывать Анне на стол. — Ты думаешь, ей нужен идеальный мир? Ей нужен ты и будущее, которое вы можете вместе построить. Она хочет детей, она хочет настоящую семью с тобой...

— Она заслуживает лучшего. Я ошибся, ворвавшись в её жизнь. Теперь мы оба не в силах отказаться друг от друга.—Я перевёл взгляд на Амелию. Она наконец подняла голову и встретилась со мной глазами.

— Не ошибся, Кайн. Просто перестань смотреть на всё через призму своего трудного детства.—В эту секунду Арес закряхтел в люльке. Он заворочался, сморщил личико и открыл рот, готовясь разразиться плачем.

— О, нет-нет-нет, — Изабэль метнулась к люльке быстрее, чем я успел моргнуть. — Тише, мой хороший, тише...—Она подхватила сына на руки, прижала к груди и начала покачивать, напевая что-то тихое и мелодичное. Арес на мгновение затих, потом снова издал недовольный писк.

— Я сейчас, — сказал Фабиано, подходя к жене. — Давай я попробую.

— Ты не умеешь, — отмахнулась Изабэль.

— Научусь, — улыбнулся он и осторожно взял сына из её рук. — Ну что, маленький блондин, что не так? Мокрый? Голодный? Или просто решил, что папа недостаточно внимания тебе уделяет?—Арес затих, уставившись на отца своими яркими глазами. Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как что-то внутри меня переворачивается. Фабиано голыми руками мог завалить толпу мужиков, а теперь он — милый отец? Это жутко.

— Он смотрит на тебя, — тихо сказала Изабэль, касаясь плеча мужа. — Он тебя узнаёт.

— Ты думаешь? — в голосе Фабиано прозвучала такая искренняя надежда, что я отвернулся.Я не хотел смотреть на это. Потому что, глядя на них, я снова думал о том, что мог бы иметь. Что я мог бы держать на руках не племянника, а своего сына или дочь. И я мог бы стоять так же, как Фабиано, и спрашивать, что случилось, почему она плачет, и пытаться успокоить её своим голосом.Амелия подошла ко мне, когда я стоял у окна, глядя в темнеющий сад, и взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми и мягкими, и я почувствовал, как напряжение понемногу отпускает.

— Ты снова ушёл в себя, — тихо сказала она.

— Просто думаю, — ответил я, не оборачиваясь.

— О чём?

— О всяком.—Амелия шагнула ближе, крепко обняв меня со спины.

— Я люблю тебя, Кайн, — вдруг сказала она. — Что бы ни случилось, я никогда не пожалею о том, что выбрала тебя.—Я развернулся к ней, взял её лицо в ладони и заглянул в глаза. В них не было ни капли сомнения.

— Знаешь, моя любовь, — я улыбнулся, посмотрев в сторону Фабиано и Изабэль, — некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть.

Амелия замерла и, не говоря ни слова, впилась в меня своими губами. И это был не просто поцелуй. Это было «ты правда это имел в виду?» и «я так долго ждала этих слов» в одном движении. Её руки скользнули по моей груди, сжали воротник рубашки, притягивая ближе. Я прижал её к себе, углубляя поцелуй. И когда мы наконец оторвались друг от друга, её глаза блестели, на щеках горел румянец, а дыхание сбилось.

— Кайн... — выдохнула она. — Ты действительно... ты правда думаешь, что когда-нибудь...—Я провёл большим пальцем по её нижней губе, ощущая, как она чуть приоткрылась от моего прикосновения. Я просто кивнул, глядя в её невероятно красивые глаза. Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мою грудь, и я почувствовал, как её плечи расслабились.В этот момент я понял, что, возможно, Изабэль была права. Возможно, за тьмой действительно наступает рассвет. И возможно, я наконец готов встретить его, держа за руку ту, ради которой стоит рискнуть всем.