31

Я не знаю, сколько проспала. Кажется, всего ничего, но когда я открыла глаза, в комнате уже горел мягкий свет торшера, а за окном сгустились сумерки. Я всё ещё лежала на коленях Кайна, укрытая пледом, которого раньше здесь не было. Где-то на кухне тихо шипела кофеварка, и в воздухе витал аромат свежемолотых зёрен.

— Ты храпела.

— Я не храплю! — возмутилась я, садясь и чувствуя, как одеяло сползает с плеч. — Ты всё выдумываешь.

— Как скажешь, цветочек. — он улыбнулся. — Как спина?—Я осторожно повела плечами. Боль почти утихла, осталась только лёгкая пульсация, напоминающая о том, что случилось.

— Гораздо лучше.

— Я принёс тебе кофе. Понял, что скоро проснешься, потому что перестала храпеть, — он кивнул на журнальный столик, где стояла дымящаяся кружка.Я удивлённо подняла бровь и рассмеялась.

— Откуда ты знаешь, что я люблю шоколадную крошку?

— Я много чего о тебе знаю, Амелия, — усмехнулся он.

— И что ещё ты обо мне знаешь? — спросила я, забирая кружку и делая осторожный глоток.Кайн откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. Его взгляд стал изучающим.

— Ты не выносишь утренний кофе. Пьёшь только после десяти утра. Но если очень надо, добавляешь молоко, чтобы смягчить горечь. Настоящий кофе любишь только из зёрен, купленных в маленькой кофейне на Оук-стрит. Тот парень, который там работает, Джейсон, постоянно пытается с тобой флиртовать, но ты этого даже не замечаешь.—Я моргнула.

— Откуда ты знаешь про Джейсона?

— Я всё знаю, — спокойно ответил Кайн, и в его голосе прозвучала нотка собственничества. — Продолжить?

— Знаешь, звучит очень жутко, Кайн, — ответила я, испытывая напряжение. Я знала, что он следит за мной, но не настолько, чтобы знать подобное. А что, если бы он следил за мной в ночь, когда я помогла раненому брату Константино, который работает на русских? Мне стало не по себе, ведь я сильно рисковала.

— Я нахожу это милым и романтичным. Ты нервничаешь, — Кайн внимательно проследил за моими руками, и я прекратила хрустеть пальцами. — Ты о чём-то конкретном думаешь?—Я замерла. Чёрт. Он всегда это чувствует. Всегда улавливает, когда что-то не так.

— Ни о чём, — ответила я слишком быстро.

— Амелия.

— Я сказала, ни о чём, Кайн.

— Ты врёшь, — он наклонился вперёд, и его глаза стали тёмными, как грозовое небо. — Я вижу. Ты вся напряглась, когда я начал перечислять. Ты думаешь о чём-то, чего не хочешь мне рассказывать.—Как я могла рассказать ему, что несколько недель назад, когда он дулся на меня и не разговаривал, я помогла раненому брату Константино? Что я перевязывала человека, связанного с покушением на его жизнь.

— Ничего не случилось. Я просто напряглась, что ты мог бы навредить баристу, — соврала я.Кайн задумался, вскинув бровь. Он смотрел на меня несколько секунд, и я чувствовала, как его взгляд сканирует каждую черточку моего лица, каждое микродвижение.

— Ты хорошая лгунья, Амелия, — сказал он наконец. — Но не настолько хорошая, чтобы обмануть меня.

— Я не лгу, — ответила я. — У тебя ведь есть привычка бить мужчин, которые дышат рядом со мной. Разве я не права?

— Имей в виду — я не оставлю эту привычку.

— Будешь продолжать бить мужчин, которые просто находятся рядом со мной?

— Только тех, кто позволяет себе лишнее.

— Все мужчины Капоне такие собственники? — возмутилась я.

— Есть границы, которые лучше не переступать. Кулаки работают эффективнее, чем долгие разговоры.—Я открыла рот, чтобы возразить, но потом закрыла. Он был абсолютно серьёзен.

— Ты неисправим, — сказала я наконец.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но и ты немного с приветом.

— Чего?! — вскрикнула я.

— Ты всё ещё сидишь рядом со мной, пьёшь мой кофе, улыбаешься мне, даже когда я говорю, что буду ломать носы твоим поклонникам. Ах да, а ещё ты любишь со мной целоваться. Это о чём-то говорит, Амелия.

— О том, что у меня плохой вкус? — усмехнулась я.

— О том, что тебе нравится быть с тем, кто защищает тебя, — ответил он. — Даже если мои методы немного грубые. Ты ненавидишь насилие, но тебя привлекает опасность. Тебе нравится быть хорошей девочкой рядом с монстром. Тебе нравится чувствовать себя в опасности, когда знаешь, что я не причиню тебе вреда.—Я молчала, чувствуя, как его слова проникают в самые глубокие уголки моего сознания. Он был прав. Он был абсолютно прав.

— Я не знаю, что на меня нашло, — сказала я наконец. — Я всегда была рассудительной.

— И что пошло не так?

— Я пропустила мимо ушей всё. Продолжила дело отца, став врачом коза ностры, позабыв о том, что он всегда ограждал меня  от встреч с вами.

— Твой отец ограждал тебя от встреч с нами? — удивился он.Я закусила губу, понимая, что сказала лишнего.

—Он не делал это открыто и никогда не говорил о том, что мне нельзя быть рядом с вами. Он просто держал меня подальше.

— Весьма ожидаемо. Я бы тоже не подпускал к своей дочери любого, кто носит фамилию Капоне.

— Ты не должен так говорить о себе, — сказала я тихо.

— Почему? Это правда, — ответил Кайн. — Твой отец знал, что мы — не те люди, с которыми стоит связывать жизнь его дочери. Я убиваю людей, занимаюсь грязью и я именно тот, от кого матери прячут детей в тёмных переулках.

— Кайн, вы и сами тогда были детьми. Мой отец не должен был так поступать.

— Может, дело было и не в опасности, — внезапно сказал Кайн.

— А в чём же? Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Просто догадки, — пожал плечами он и, аккуратно встав, стянул с себя верхнюю одежду. — Нравится? — ухмыльнулся он, заметив, как я разглядываю его татуировки.Я почувствовала, как щёки заливаются румянцем, и быстро отвела взгляд, но было уже поздно — он всё видел. Эта его самодовольная ухмылка говорила о том, что он прекрасно понимает, какое впечатление производит на меня.

— Ты специально это сделал.

— Сделал что? — спросил он с невинным видом.

— Снял рубашку, чтобы я смотрела.

— А ты смотрела? — притворно удивился он. — Я не заметил.—Я снова покраснела. На его торсе красовались татуировки — жасминовые ветви, обвивающие мышцы, какие-то символы, значение которых я не знала, огромный орёл на боку.

— Что означает эта татуировка?

— Ты про это? — Кайн провёл рукой по торсу, на котором было вытатуировано число «12». — Я родился на двенадцать минут раньше, чем Феликс. Это в честь нашей неразрушимый связи, — он медленно указал на свое плечо, где было три буквы «FFY», — это означается «Fabiano fuck you». Сделал по пьяне, когда мы поругались , —  Я заворожённо смотрела на татуировки и улыбнулась, проводя пальцами по цифре, выбитой на его коже. Под моими прикосновениями его мышцы напряглись, и я почувствовала, как он затаил дыхание.

— Двенадцать минут, — повторила я. — Всего двенадцать минут, а вы такие разные.

— Феликс всегда говорил, что я украл у него эти двенадцать минут, — усмехнулся Кайн. — Что, если бы он родился первым, всё было бы иначе.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что мы оба родились в неправильное время, в неправильной семье, — ответил он. — и я бы не хотел, чтобы Феликс страдал вспышками гнева. С синдромом Аспергера жить легче, чем с этим. Я слишком люблю его, чтобы желать ему такое. Феликс контролирует себя, живёт в своём мире, где всё логично и понятно.—Я замерла, услышав его слова. В них было столько боли и самобичевания, что у меня сжалось сердце.— А что насчёт тебя?

— Что насчёт меня?

— У тебя под грудью тоже есть тату.

— Когда ты успел заметить?! — Я инстинктивно прикрыла рукой грудь, хотя на мне была майка, и татуировка, о которой он говорил, была скрыта под тканью. — В ней нет скрытого смысла. Я сделала её после долгой нерешительности, поэтому выбрала первое попавшееся.

— Лжёшь. Снова, — Кайн наклонился ближе, посмотрел прямо мне в глаза и коснулся рукой моей груди. По всему телу прошлись мурашки, но я не отстранилась. — «Разум может забыть, но сердце будет помнить всегда», — сказал он. — Это об отце, верно? Я не хотел вторгаться в твою личную борьбу, но это было на видном месте.

— Когда его болезнь начала прогрессировать, когда он начал забывать меня, забывать, кто я, я сделала эту татуировку. Чтобы помнить, что он любил меня. Даже когда его разум перестал узнавать меня, его сердце всё ещё помнило.

— Ты боишься, что тоже забудешь, — сказал он, и это был не вопрос.

— Да, — прошептала я. — Я боюсь, что время и боль сотрут воспоминания. Что я перестану чувствовать его любовь.

— Я буду напоминать тебе, если понадобится.—Я подняла голову и посмотрела на него, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Ты всегда знаешь, что сказать. — Я улыбнулась сквозь слёзы и прижалась к нему, чувствуя, как его тепло окутывает меня. Руки Кайна обвили моё тело, и он прижал меня плотнее к себе.

— Я так долго искал тебя.

— Несколько дней, — рассмеялась я.Кайн лишь улыбнулся, а затем покачал головой.

— Да, именно. Пару дней, — выдохнул он, сев рядом и откинувшись на диван. Он сидел рядом, расслабленный, но я знала, что за этой кажущейся лёгкостью скрывается столько всего, что он никогда не покажет.

— Пару дней, — повторила я, улыбаясь. — Значит, ты искал меня целую вечность, которая уместилась в несколько дней? Иначе не могу объяснить твоё недовольство.

— Я разве недоволен?

— Ты всегда качаешь головой, когда с чем-то не согласен.

— Ах вот оно что. Маленький цветочек стала более наблюдательной?

— Кайн, ты бы хотел детей? — сама того не понимая, вдруг спросила я, и впервые в жизни увидела на его лице такое смущение.

— Детей? — переспросил он.

— Да, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна смущения.

— Дети — это слабость.

— Слабость?

— Ты плодишь врагов, когда рождается наследник. Ты даёшь им мишень.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Значит, ты не хочешь.

— Я разве сказал, что не хочу? Я всегда мечтал о дочери, которая будет крутиться вокруг меня и просить покатать её на плечах. Которую я буду учить защищаться, но при этом буду молиться, чтобы ей никогда не пришлось этого делать.

— Почему не сын?

— Нет, — грубо и резко ответил Кайн, посмотрев на меня. — Ни за что.—Я вздрогнула от его резкого тона. Кайн заметил это и сразу смягчился, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть напряжение.

— Но почему?

— Сын — это продолжение. Тот, кому придётся рано или поздно занять моё место. Его нужно учить быть жёстким и безжалостным. Его будут проверять на прочность с того момента, как он научится ходить. Моего отца учили так, меня учили так, Феликса, Фабиано, дядю. Всех без исключения, Амелия. И я не хочу, чтобы мой сын прошёл через это. Я не хочу ломать его, чтобы сделать из него «настоящего мужчину».

— Кайн, — сказала я тихо. — Ты не обязан повторять то, что делали с тобой. Ты можешь выбрать другой путь.

— Ты думаешь, это так просто? Мир не изменится, если я решу быть другим. Если я не буду достаточно строг и груб с ним, за меня это сделают другие. И я не смогу защитить его от всего этого. Я не хочу быть жестоким отцом, я не хочу продолжать эту цепочку безумия. Я видел, что делает эта жизнь с людьми. Я видел, как мой отец ломал моего брата, как дядя ломал моих кузенов, как они все превращали детей в оружие. Я не хочу быть тем, кто возьмёт в руки молоток и начнёт ковать новое. Поэтому, Амелия, — он придвинулся ко мне ближе, заглянув в глаза. Я смотрела  и видела там не просто страх — я видела абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что он прав. — Я не должен плодиться.

— Но если мы когда-нибудь будем вместе, если мы будем любить его, если мы будем...

— Амелия, — перебил он меня. — Я люблю тебя. Я люблю тебя больше, чем свою жизнь. Но я не могу дать тебе детей. Не могу. Это будет эгоизмом с моей стороны. Я не имею права создавать жизнь, которую обреку на страдания.

— Ты боишься, — сказала я наконец.

— Да, — признался он. — Я боюсь. Я боюсь, что не смогу защитить своего ребёнка. Боюсь, что не смогу быть хорошим отцом. Боюсь, что я передам ему свою тьму. Боюсь, что он будет ненавидеть меня так же, как я ненавижу своего отца.

— Кайн...

— Амелия, я не хочу об этом говорить. Хорошо?

— Но я хочу семью, Кайн, хочу детей от любимого мужчины. Мы решили не торопиться с событиями, но даже сейчас... даже сейчас становится понятно, что просто любить недостаточно, чтобы быть вместе.—Я видела, как Кайн сжал челюсть и его глаза потемнели.

— Я не хочу тебя терять, но не могу дать тебе то, что ты хочешь.

— А если мы уедем? — спросила я. — Если мы оставим всё это? Если мы начнём новую жизнь где-то далеко, где никто не знает фамилию Капоне?—Кайн усмехнулся.

— Не говори глупости, Амелия. Это невозможно. Это не для меня. Я слишком глубоко в этом дерьме, и у меня слишком много врагов. Я не могу просто взять и уйти. Если я уйду, они придут за мной. И они придут за тобой и нашими детьми. Я не могу допустить этого. Я знаю, что это эгоистично с моей стороны, я знаю, что я прошу тебя отказаться от того, что ты хочешь. Но я не могу по-другому, Амелия. Я не могу делать вид, что всё будет хорошо, если я знаю, что это не так. Я не могу дать тебе ложную надежду, но я бы отдал все, чтобы иметь с тобой семью, детей и жизнь вдали от мафии.

— Тогда что нам делать? — спросила я.Кайн протянул руку и вытер пальцем слезу с моей щеки. Его прикосновение было нежным и я видела, как ему трудно.

— Я не хочу, чтобы ты плакала, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Если я должен отпустить тебя, чтобы ты была счастлива, я сделаю это. Я найду в себе силы позволить тебе выйти замуж и завести детей, попытавшись не убить этого чертового ублюдка, — Наш разговор прервал стук в дверь, и я даже не успела ответить.Кто бы то ни был — я была благодарна ему, ведь совсем не была готова отказываться от Кайна.