Глава 16 (Утешение Отца)

После ухода Алии, в прихожей повисла напряженная тишина. Давид стоял скомкав письмо в руке, его взгляд метался между лицами матери, Зарины и Мадины. Гордость жгла его. Признать, что Алия может быть невиновна, а Зарина - та, кого он любил, - могла плести интриги, было невыносимо. Он не мог допустить этой мысли. В его голове выстроилась стена, отгораживающая от всяких сомнений. Он любил Зарину. А любовь, в его понимании, означала абсолютную веру. Следовательно, Зарина не могла быть причастна. Алия же... Алия была лишь чужой, навязанной женой, случайностью. Значит, виновна она.

«Она понесет наказание», - наконец, процедил Давид сквозь зубы, бросив смятое письмо на пол. Его голос был тверд, лишен колебаний, словно он убеждал самого себя. «Пусть ей будет стыдно за этот позор».

Слова Давида стали приговором. С этого дня жизнь Алии превратилась в ад. Давид, словно желая заглушить собственные сомнения, стал еще более жесток. Его взгляды были ледяными, слова - острыми, полными презрения. Он игнорировал ее присутствие, обходил стороной, а если и обращался, то лишь с приказами, произнесенными так, чтобы унизить. Тамара и Мадина, получившие "официальное" подтверждение вины Алии от самого Давида, теперь не стеснялись в открытых оскорблениях и еще более тяжелых работах, пытаясь сломить ее дух.

Алия переносила все молча. Ее глаза опухли от невыплаканных слез, но она упорно держала подбородок. Гордость, пробудившаяся в ней после вчерашнего разговора с Давидом, не позволяла ей склониться. Она знала свою правду. Но одиночество давило нестерпимо. Каждый взгляд, каждый шепот, каждое грубое слово пронзало ее сердце. Она чувствовала себя узницей, заключенной в стенах чужого дома, без единого союзника.

Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в огненные краски, Алия, как обычно, пошла к ручью за водой. Это было одно из немногих мест, где она могла остаться наедине со своими мыслями, где не было ни злобных взглядов, ни едких слов. Она сидела у воды, опуская руки в прохладную гладь, и вглядывалась в свое отражение, почти не узнавая осунувшееся лицо.

Внезапно за спиной послышались шаги. Алия вздрогнула, ожидая увидеть Мадину или кого-то из служанок с новым поручением. Но обернувшись, она увидела Казбека, отца Давида. Он был стар, его лицо испещрено морщинами, но в глазах светилась мудрость и какая-то глубокая печаль. Он редко разговаривал с ней, обычно лишь кивал, проходя мимо. Его присутствие здесь, в этот час, было неожиданным.

«Алия», - тихо произнес Казбек, его голос был мягким, совсем не похожим на те крики, что она слышала в доме. Алия встала, опустив голову в знак уважения. «Казбек-ага». Он подошел ближе, его взгляд был проницательным, словно он видел ее насквозь. Он не говорил об обвинениях, о письме, о позоре. Он просто смотрел. «Трудно тебе здесь, дочь моя?» - спросил он, и в его голосе прозвучала такая искренняя забота, что Алия впервые за долгое время почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Казбек медленно опустился рядом с ней на камень. Он достал из-за пазухи небольшой серебряный кулон, потемневший от времени, на котором были выгравированы сложные осетинские узоры и символ горного орла. «Это оберег нашей семьи», - сказал он, протягивая его Алие. «Передается от матери к дочери, когда семья по-настоящему принимает новую невестку. Его носила моя мать, потом моя бабушка. Он защищает от зла и дарует силу духа».

Алия удивленно посмотрела на кулон, затем на Казбека. Ее сердце бешено колотилось. Принять такой дар, получить признание от главы рода - это было немыслимо, особенно сейчас, когда ее обвиняли во всех грехах. «Но... Казбек-ага...» - начала она, ее голос дрожал. «Тс-с», - Казбек мягко покачал головой. «Я знаю, Алия. Я вижу. Глаза не врут. В тебе нет лжи. Ты - достойная дочь Осетии. И помни это, что бы ни говорили».

Эти слова, произнесенные тихо, без свидетелей, пронзили ее до самого сердца. Впервые кто-то поверил ей. Впервые кто-то увидел в ней не просто невестку-изгоя, а человека. Отца ее мужа. Главу рода, который открыто признавал ее достоинство, когда все остальные поносили ее имя. Слезы, которые Алия так упорно сдерживала последние дни, хлынули из глаз. Они были не от горя или стыда, а от неожиданной, ошеломляющей доброты, от чувства, что она не одна. Она взяла оберег из его рук, его тепло передалось ей. Он был тяжелым, прохладным металлом, но казался невесомым.

«Спасибо, Казбек-ага», - прошептала Алия сквозь слезы, склоняя голову. Казбек мягко прикрыл ее руку своей. «Будь сильной, Алия. Осетинские женщины всегда были сильны. Твоя сила - внутри тебя. Держись за нее». Он слегка сжал ее руку, передавая свою поддержку. Затем он поднялся, его взгляд задержался на ней еще на мгновение, полный понимания и сострадания. «Помни свои корни, Алия. И знай - не все в этом доме слепы». С этими словами он повернулся и так же тихо, как появился, удалился, оставив Алию одну у ручья.

Алия прижала оберег к груди. Теплый металл казался ей якорем. Слова Казбека-аги, его вера в нее, были глотком свежего воздуха в душной атмосфере дома. Она все еще была в беде, но теперь у нее был союзник. Пусть тайный, пусть молчаливый, но союзник. И оберег - символ того, что она не просто Алия, несчастная невестка, а достойная дочь своего народа, принятая главой рода. Это давало ей силы. Силы не сдаваться.