Глава 17 (Смертельный Слух)

Зарина сидела в своей комнате, ее пальцы нервно перебирали шелковую нить. Уголки ее губ подрагивали от предвкушения. Предыдущий «успех» с письмом принес ей огромное удовлетворение, но этого было недостаточно. Она видела, как Давид, хоть и клялся в ее невиновности, все же бросал на нее быстрые, изучающие взгляды, когда думал, что никто не видит. Эти мимолетные тени сомнения, даже если он и подавлял их, жгли ее. Алия, эта чужая, упрямая девчонка, все еще стояла на пути. Ее молчаливое достоинство, ее неулыбающийся взгляд, в котором не было ни тени раскаяния, сводили Зарину с ума.

«Ты не сломилась, да? Думаешь, я остановлюсь?» - прошептала Зарина в пустоту, ее глаза сузились. «Твоя гордость... я ее растопчу. Я покажу всем, кто ты на самом деле. Грязная... нечистая...»

У нее созрел новый, куда более изощренный и жестокий план. Удар, который должен был быть смертельным для чести Алии и окончательно уничтожить ее в глазах Давида и всего рода. В традиционном осетинском обществе не было ничего страшнее обвинения в "нечистоте" до свадьбы или в бегстве от жениха, которое ставило под сомнение всю ее родословную, позоря ее отца, мать, весь ее род. Это было клеймо, от которого невозможно отмыться.

Зарина действовала тонко, словно змея, скользящая в траве. Сначала легкий шепот на кухне, оброненная фраза перед служанками о том, что "были ведь слухи, помните, о той невесте из горного аула, что сбежала прямо перед свадьбой?" Затем, намек на то, что "Давид-ага взял ее из жалости, ведь она такая... несчастная, и мало ли что там говорят в ее деревне". Слова, как семена, падали на благодатную почву любопытства и сплетен. Тамара, Мадина и служанки, уже настроенные против Алии, с готовностью подхватили и стали развивать эту тему.

Слух, словно степной пожар, мгновенно охватил весь дом, а затем и соседние дворы, и весь аул. «Нечистая...» - шептали женщины, пряча за платками лица. «Бежала от жениха...» - злорадно шипели сплетницы. Имя Алии теперь произносилось с таким отвращением, будто она была воплощением всех пороков.

Алия узнала о слухе случайно. Она шла по двору, неся тяжелое ведро, и услышала обрывок разговора двух служанок, которые не заметили ее. «...Говорят, она совсем не девица была, когда ее Давид-ага в дом привел», - прошептала одна, закатывая глаза. «Или от жениха сбежала, потому и отец ее так легко отдал, лишь бы избавиться от позора!» - подхватила другая, хихикая.

Вся кровь отхлынула от лица Алии. Ведро выпало из ее рук, с грохотом ударившись о землю, вода расплескалась. Служанки вздрогнули, увидев ее бледное, искаженное ужасом лицо. Они испуганно замолчали, их глаза забегали. «Что... что вы сказали?» - прохрипела Алия, ее голос был едва слышен. Служанки, бормоча извинения, поспешили прочь, оставив ее одну.

Шок пронзил Алию до самых костей. Это было не просто обвинение в тайных встречах, это было разрушение всей ее жизни, всего ее достоинства, ее чести. Это было уничтожение памяти о ее родителях, опорочивание всего ее рода. Такое обвинение означало не просто позор, а полное изгнание, социальную смерть. Словно холодная рука стиснула ее сердце, выкачивая из нее весь воздух. Мир вокруг нее поплыл. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Тем временем, слух дошел и до Давида. Он сидел в гостиной, когда Мадина, с лицом, полным "скорби" и "праведного негодования", ворвалась к нему. «Давид! Ты слышал?! Ты слышал, какой позор обрушился на наш дом?!» - воскликнула она, заламывая руки. Давид нахмурился. «Что еще за глупости?» «Глупости?! Весь аул шепчется! Про Алию! Говорят, она... нечиста была до свадьбы! Или от жениха сбежала! Позорит нас перед всем светом!» Слова Мадины ударили Давида, словно кувалдой. Его кровь застыла в жилах, а затем вскипела. «Лжешь!» - рявкнул он, вскочив на ноги. «Это неправда! Это не может быть правдой!»

Он хотел кричать, что это невозможно, что это грязная ложь, выдумки. Но его гордость, его слепая вера в Зарину, его уже принятое решение о виновности Алии... все это не давало ему ослабить хватку. Он сам уже забил в себе всякое сомнение. И теперь, когда грязь лилась на имя его семьи, его гнев стал слепым и всепоглощающим. «Нечиста... до свадьбы? Как она посмела? Как она посмела принести такой позор в мой дом?!» - мысли рвали его мозг. Его внутренний голос, который вчера шептал о сомнениях, теперь был заглушен ревом ярости. «Она должна заплатить. Должна заплатить за каждый шепот, за каждый косой взгляд, который упадет на мой род.»

Давид немедленно ринулся искать Алию. Он нашел ее у колодца, бледную, как смерть, дрожащую, но стоящую прямо. Ее глаза были полны невыносимой боли, но в них горел и огонь. Огонь отчаяния, смешанный с несгибаемой волей. «Алия!» - выдохнул Давид, его голос был низким, опасным. «Что это за слухи?! Что это за позор?!» Алия подняла на него взгляд. Ее губы дрожали, но она стиснула их. «Я не знаю, Давид-ага. Это ложь. Грязная ложь». «Ложь?!» - Давид сделал шаг к ней, его лицо исказила гримаса гнева. «Весь аул гудит! И ты смеешь мне говорить, что это ложь?! Сначала тайные письма, теперь это?! Ты что, решила полностью разрушить имя моей семьи?!»

«Я ничего не разрушала!» - ее голос, хоть и дрожал, был неожиданно громким. «Я невиновна! Ни в одном слове! Я чиста перед Богом и перед людьми! От начала и до конца!» Давид смотрел на нее, на эту хрупкую женщину, которая стояла перед ним, готовая к уничтожению, но не сгибающаяся. Ее слова, ее взгляд, ее отчаянная убежденность... на мгновение мелькнула искра сомнения, как тонкий луч света в кромешной тьме его гнева. Но тут же, словно стена, встала его гордость. Он не мог позволить себе верить ей. Это означало бы признать себя обманутым, посмешищем. «Ты лжешь!» - снова закричал он, заглушая эту искру. «И я не позволю тебе порочить мой дом! Я не позволю тебе так легко отделаться!»

Алия лишь смотрела на него. В ее глазах не было ни страха, ни просьбы. Только боль и какая-то холодная, острая решимость. «Пусть весь аул говорит. Пусть весь мир говорит», - произнесла она, ее голос окреп. «Я знаю, кто я. Я знаю свою правду. И эту правду у меня никто не отнимет». Давид не смог больше выдержать ее взгляда. Он резко отвернулся и быстрым шагом пошел прочь, оставляя ее одну.

Алия упала на колени у колодца. Голова ее закружилась от ужаса и безысходности. Казалось, что весь мир обернулся против нее. Слезы текли ручьем по ее щекам, но в этот раз они были не от слабости. Они были от ярости. Ярости на несправедливость, на подлость, на этот ослепленный гнев Давида, который не желал видеть правды. Она сжала в руке оберег Казбека, который всегда носила с собой. Его холодный металл словно передавал ей силу. «Будь сильной, Алия», - прозвучали в ее голове слова Казбека-аги. «Твоя сила - внутри тебя». Она подняла голову, обвела взглядом двор, затем горы, возвышающиеся над аулом. «Я не сломлюсь», - прошептала она, и в этом шепоте была стальная решимость. «Вы не сломите меня. Вы не заставите меня лгать о себе. Я - дочь Осетии. И я выстою».