Глава 13 (Первая вспышка)

Боль в руках Алию медленно отступала, оставляя за собой нежные, розоватые рубцы и фантомные отголоски жжения. Но шрамы в душе лишь углублялись. После того случая с печью, Давид не сказал ей больше ни слова о руках, и это молчание было тяжелее любого упрека. Оно висело в воздухе, напоминанием о скрытой травме, о его молчаливом, неохотном признании, и о ее отчаянной лжи. Она продолжала свою жизнь в доме, тихая, почти невидимая, ее единственным утешением были редкие, короткие визиты к Казбеку.

Сегодня дом Харебовых гудел, как встревоженный улей. Приехал кто-то из очень дальних, но уважаемых родственников, и по этому случаю Тамара устроила пышное торжество, на которое собралась вся родня, от мала до велика. Смех и громкие голоса заполняли комнаты, запахи жареного мяса, свежеиспеченного хлеба и сладкой пахлавы витали в воздухе. Музыка лилась из старого радиоприемника, смешиваясь с оживленным гомоном. Алия, в своем скромном, темном платье, без украшений, снова чувствовала себя призраком на чужом празднике жизни. Ее работа была бесконечной - подать, убрать, принести, унести. Она двигалась быстро, стараясь не привлекать внимания, пряча все еще нежные руки за спиной или под передником.

Давид, как и всегда, был в центре внимания. Он сидел во главе стола рядом с отцом и Тамарой, обмениваясь шутками и тостами с мужчинами, его лицо было непривычно оживленным, почти расслабленным. Иногда его взгляд случайно скользил по Алие, но он тут же отворачивался, словно боясь задержать его на ней хоть на секунду дольше. Она была его постоянным раздражителем, напоминанием о его несвободе.

Вечер шел своим чередом, и Алия уже почти растворилась в суете, когда вдруг почувствовала, что кто-то остановился рядом. Она подняла глаза и увидела пожилого, седобородого мужчину с мудрыми, проницательными глазами - это был Асад-ага, троюродный брат отца Давида, человек, которого в семье уважали за его честность и рассудительность. Он всегда был немного в стороне от общего шума, наблюдая за происходящим с невозмутимым спокойствием.

«Девочка, подойди сюда», - мягко произнес он, кивком указывая на свободное место рядом с собой. Алия замешкалась. Она привыкла, что ее вызывали, чтобы отругать или дать очередное поручение, а не чтобы поговорить. Но ослушаться старейшину было невозможно. Она подошла, опустив взгляд. «Да, Асад-ага?» - прошептала она. «Ты - Алия, невестка этого дома?» - спросил он, его голос был теплым, без привычной ей жесткости. «Да, Асад-ага». Он внимательно посмотрел на нее, его взгляд словно проникал сквозь внешнюю оболочку, видя нечто большее. Алия невольно прижала руки к груди. «Я давно не видел тебя, девочка, - начал он, его слова были размеренны, - но слышал о тебе. И вот вижу. Ты держишься с достоинством. В этом доме, где много шума и страстей, ты как тихая река, несешь свою воду, не теряя себя. Это большая редкость, Алия. Большая редкость».

Он говорил о ее стойкости, о ее смирении, о той внутренней силе, которая позволяла ей не сломаться. Алия чувствовала, как к ее щекам приливает румянец. Она не знала, как реагировать на такие слова. Похвала была для нее давно забытым чувством, почти болезненным. «Спасибо, Асад-ага, - пробормотала она, опуская глаза. - Я... я просто делаю то, что должна». «Именно в этом и есть твое достоинство, девочка. Делать то, что должна, сохраняя при этом свою душу чистой. Многие в этом мире теряют себя в суете и гордыне. Ты же, напротив, сияешь сквозь свою скромность. Пусть Аллах дарует тебе силы». Он протянул руку и мягко погладил ее по плечу.

В этот момент, за несколько столов от них, Давид замер. Он пил вино, смеялся над чьей-то шуткой, но краем глаза постоянно следил за ней. Это было его проклятие: он хотел ее игнорировать, но не мог. Когда он увидел, как Асад-ага, один из самых уважаемых людей в их роду, подозвал ее и начал говорить, его улыбка сползла с лица. «Что он ей говорит? - пронеслось в его голове. - Почему он так внимательно на нее смотрит?» Он наблюдал, как Алия скромно опускает голову, как румянец тронул ее щеки. Асад-ага - он никогда не льстил и не расточал пустых комплиментов. Если он что-то говорил, это было искренне. И то, как он смотрел на нее... с уважением. С почтительным восхищением.

В груди Давида что-то сжалось. Это было резкое, неприятное чувство, которое он не сразу узнал. Что-то горячее и обжигающее. «Что за черт? Какое достоинство? Она просто служанка в моем доме! Почему этот старик хвалит ее?» - мысли метались, как безумные птицы в клетке. Он почувствовал, как напрягаются все его мышцы. Он сжал кулаки под столом. Он, Давид, который так демонстративно презирал ее, так рьяно выказывал свое отвращение, вдруг ощутил, что чужое внимание к ней, чужая похвала - это невыносимо.

Асад-ага закончил говорить, кивнул Алие и отошел. Алия осталась стоять, смущенная, но в глубине души почувствовавшая едва уловимое тепло. Она привыкла к унижениям, к порицаниям. Эти несколько слов были для нее каплей живой воды.

Давид смотрел на нее. Она все еще стояла на том же месте, опустив голову, и в ее позе было что-то новое - не сломленность, а... задумчивость. Его глаза горели. Это чувство, которое захлестнуло его, было острой, режущей ревностью. Не той, что от любви или привязанности. Нет. Это была животная, собственническая ревность.

«Она моя. Моя! Даже если я ненавижу ее всей душой, она - моя жена, часть моего дома, часть моего проклятия! Никто не смеет смотреть на нее с таким восхищением! Никто не смеет говорить ей о достоинстве, пока я сам этого не скажу! Она принадлежит мне, и только мне!» - его внутренний монолог был вихрем ярости и парадоксальной боли. Это было как удар по его эго, по его мужественности. Он презирал ее, но никто другой не имел права ценить ее. Она была его собственностью, и это внимание другого мужчины, пусть и пожилого, пусть и чистое - было посягательством.

Не выдержав, Давид резко поднялся со своего места, опрокинув стул с грохотом. Все за столом умолкли и обернулись к нему. Его глаза были прикованы к Алие. Она вздрогнула от шума и подняла на него испуганный взгляд. «Алия!» - его голос прозвучал резко, прорезая общий гул. В нем не было ничего, кроме ярости, которую он едва сдерживал. Алия поспешно подошла к нему, сердце колотилось в груди. «Да, Давид-ага?» «Чего ты там стоишь?! Почему стол не убран?! Ты забыла, кто ты в этом доме?!» - он шипел, его слова были полны привычного яда, но под ними ощущалась какая-то новая, неистовая злость. Он схватил ее за локоть, его пальцы впились в ее руку, почти причиняя боль. «Пошли! Здесь тебе нечего делать, болтать со стариками! Ты нужна на кухне!» - он резко дернул ее за собой, не давая ей ответить, не обращая внимания на недоуменные взгляды родственников.

Он тащил ее по коридору, его хватка была такой сильной, что Алия едва успевала за ним. В ее глазах смешались боль, страх и полное непонимание. Что это было? Почему он так внезапно взорвался? Что она сделала не так на этот раз? Он отпустил ее только на пороге кухни, почти толкнув ее внутрь. «Живо! И чтобы больше я не видел, как ты тут расхаживаешь, как гостья!» - прорычал он, и прежде чем она успела хоть что-то сказать, захлопнул дверь у нее перед носом, оставив ее в полутьме кухни, окруженной запахом праздника и собственным страхом.

Давид стоял у двери, прислонившись к ней спиной, тяжело дыша. Его грудь вздымалась. Он с силой ударил кулаком по стене, не чувствуя боли. «Черт. Черт возьми! Что это было? Что со мной происходит?» - Его голова гудела от собственных мыслей. Он ненавидел ее. Презирал ее. Но мысль о том, что кто-то другой может видеть в ней ценность, что кто-то может выразить ей почтение, которую он сам ей не оказывал - эта мысль была невыносима. Она была его. Его, даже если он этого не хотел. И это осознание, это дикое, первобытное чувство собственности, было для него таким же отвратительным и непонятным, как и сама Алия в его жизни. Это был первый, жгучий укол ревности, и он оставил после себя не только гнев, но и мучительное, непонятное смятение.