Глава 12 (Краткий момент человечности)

Прошло несколько дней. Дни, которые Алия проживала в тумане жгучей боли, физической и душевной. Она мазала обожженные руки, как могла, тайком, когда все спали, стараясь не дать волдырям лопнуть, но каждый шорох, каждое движение причиняли невыносимые мучения. Пришлось учиться делать все левой рукой, скрывая правую, или работая так, чтобы никто не заметил ее неловкости. Она научилась сжимать губы так сильно, что скулы сводило, чтобы не выдать ни единого стона. Ей казалось, что боль стала ее постоянной тенью, и теперь она не могла отделаться от ощущения, что сама пахнет горелым мясом, хотя и отмывалась до красноты. Это был ее секрет, ее новый крест, который она несла молча, с упорством загнанного зверя.

Давид вернулся домой поздно ночью. Он был зол, как всегда, на мир, на отца, на мать, на себя - и, конечно, на Алию. Она была для него не только напоминанием о собственном бессилии, но и воплощением всего, что он ненавидел в себе и в своей жизни: принуждение, утраченная свобода, вечная ложь. Увидев ее на следующее утро, он почувствовал привычное раздражение. Она двигалась как-то неестественно, скованно, будто оберегая что-то.

«Опять еле ползаешь? Или притворяешься больной, чтобы от работы отлынивать?» - его голос, как обычно, был резок, пропитан ядом. Он стоял, скрестив руки на груди, высокий, неприступный, с мрачным выражением на лице. Каждое слово было как удар. Алия вздрогнула, но не подняла глаз. «Нет, Давид-ага. Я работаю». Она продолжала подметать пол, но метла в ее правой руке дрожала, а движения были неуверенными.

Давид прищурился. Что-то было не так. Обычно ее движения были плавными, почти бесшумными. А сейчас она была словно скованной. И, черт возьми, она опять прячет руки. «Покажи руки, - резко приказал он. В его голосе прозвучало что-то, что заставило Алию похолодеть. Это не был вопрос, это был приказ, не терпящий возражений. Она замерла, метла упала на пол с глухим стуком. Сердце забилось бешено, отдаваясь болью в обожженных пальцах. «Нет, нет, нет, - повторяла она про себя. - Он не должен увидеть. Не должен увидеть, как я слаба. Не должен увидеть, на что способна его мать. Это будет еще один повод для унижения». «Нет необходимости, Давид-ага», - тихо ответила Алия, пытаясь спрятать правую руку за спину. «Я сказал, покажи!» - Давид сделал шаг к ней, его глаза горели холодной яростью. Его терпение всегда было на исходе, когда дело касалось ее. Он схватил ее за запястье, резко выдергивая ее руку вперед.

Когда Алия невольно отдернула ее, открывая ладонь, Давид почувствовал, как воздух вышел из его легких. То, что он увидел, заставило его замереть. Ее правая рука была обезображена. Кожа местами отсутствовала, обнажая красное, воспаленное мясо, покрытое влажными, почти лопнувшими волдырями. Кое-где уже начала образовываться корка, но вид был ужасающий, красноречиво свидетельствующий о сильном ожоге.

На мгновение, всего на одно короткое, долю секунды, на лице Давида промелькнуло нечто, похожее на шок. В его сознании, затуманенном ненавистью, пронзила странная, неприятная мысль. Это был не порез, не ссадина. Это была серьезная травма, которая требовала лечения. «Что это?» - его голос, обычно полный презрения, прозвучал неожиданно глухо. Не было ни злости, ни колкости. Только чистое, необработанное удивление, смешанное с... чем-то еще. Что-то, что он не хотел признавать.

Алия, наконец, подняла на него взгляд. Ее глаза были полны муки, но не от боли - от страха. Страха быть раскрытой, страха перед его яростью, страха перед насмешкой. Она знала, что должна лгать. Должна. «Неудачно... неудачно чайник поставила, Давид-ага, - прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Обварилась... когда вода кипела. Я... я не заметила». Ложь. Очевидная, нелепая ложь. Такой ожог не мог быть от простого чайника. Это было что-то гораздо более серьезное, более глубокое.

В голове Давида закружились мысли, быстрые и хаотичные. Он вспомнил, как несколько дней назад Тамара сжигала ее вещи в печи, с той самой злорадной улыбкой. Он слышал ее слова о «старом, которое должно умереть». Он помнил свой собственный холодный взгляд, когда мать выкидывала остатки ее прошлой жизни в огонь. И теперь эти руки... Он же видел, как она пыталась что-то выхватить. Он даже тогда почувствовал этот запах. Запах жженой плоти. Он знал. Но не хотел знать. Не хотел признавать.

«Чайник?» - Давид выдавил это слово сквозь стиснутые зубы. Он отпустил ее руку, словно она была раскаленным углем, обжигающим его самого. В груди противно кольнуло. Это был укол вины. Глухой, неприятный, но неоспоримый. Он, Давид, который так упорно отталкивал от себя любую человечность по отношению к ней, теперь ощутил это. Вина. За то, что не предотвратил. За то, что позволил. За то, что сам был частью этого круга жестокости.

«Она лжет. Она лжет, чтобы не выдать мою мать. Или чтобы не дать мне повод для издевательств. Или... чтобы не сломиться окончательно.» - мысль пронзила его. Она лгала, чтобы защитить себя, свою внутреннюю крепость. Она не жаловалась. Никому. Она просто продолжала работать, даже с этими руками, которые, должно быть, горели адским огнем.

На мгновение его привычная ненависть дрогнула. Что-то в ее стойкости, в ее молчаливом терпении вызвало в нем... не симпатию, нет. Скорее, смутное, неохотное уважение. Она была его врагом, объектом его презрения, но эта девушка... она не сломалась. Не сломалась даже тогда, когда ее прошлое превратили в пепел, а ее тело - в рану. Она держалась.

«Черт. Мне все равно. Какая мне разница? Это ее проблема. Ее неуклюжесть. Или... это то, что она заслужила, за то, что разрушила мою жизнь». - Он пытался убедить себя, но образ ее обожженных рук, так контрастировавший с ее спокойным, хотя и бледным, лицом, не уходил. «Будь осторожнее. Здесь не курорт, чтобы тебе няньки были», - процедил он, стараясь вернуть своему голосу привычную жесткость, чтобы заглушить этот назойливый укол совести. Он чувствовал, как злость нарастает в нем снова - злость на себя за то, что она заставила его почувствовать что-то, злость на Тамару, злость на нее за то, что она вообще существует. «Иди. Тебе нужно это обработать», - добавил он чуть тише, указывая на дверь. В этом не было заботы, скорее, приказ убраться с глаз долой, чтобы он больше не видел этого напоминания.

Алия кивнула, не говоря ни слова. Она повернулась и медленно пошла, стараясь не хромать, не показывать, как тяжело ей каждый шаг. Боль в руках была нестерпимой, но теперь к ней примешивалось странное ощущение - он увидел. И не стал насмехаться. Не стал ругать. Просто... отпустил.

Давид смотрел ей вслед. Когда она скрылась за дверью, он тяжело выдохнул. «Проклятье. Проклятье на все это», - подумал он. Он подошел к окну и уставился в никуда. Образ ее обожженных рук и ее отрешенного лица стоял перед глазами. Он ненавидел ее. Ненавидел за то, что она была здесь, за то, что она была его женой, за то, что она все изменила. Но в этот момент, глядя на пустую комнату, он впервые за долгое время почувствовал нечто, что могло быть названо - краткий, мимолетный момент человечности, за которым сразу же последовало еще большее отвращение к самому себе и к этой жизни, в которую его затянули.