Глава 11 (Обожженые руки)

Короткая передышка, та молчаливая связь, что зародилась между Алией и больным Казбеком, была хрупкой, как осенний лист. Она принесла временное утешение, но не изменила общего фона ее существования. Дом оставался для нее клеткой, Тамара - надзирательницей, а Давид - далеким, холодным эхом сломанной жизни. Алия продолжала свои обязанности, ее движения стали еще тише, голова еще ниже склонена, словно она пыталась исчезнуть, стать невидимой. Но даже невидимое может быть найдено.

Тамара вернулась из города с тяжелыми сумками и еще более тяжелым, злым настроением. Ее глаза, цепкие и острые, блуждали по дому, ища, к чему бы придраться. В этот день ее взгляд упал на старый сундук в дальней комнате, который давно использовался для хранения старых одеял и редко открывался. Алия, в своей наивности, спрятала там единственные напоминания о своей прошлой жизни - небольшую деревянную шкатулку, подарок отца, с парой вышитых матерью платков, старую, потрёпанную книгу стихов и небольшую, уже выцветшую фотографию, на которой она, совсем девчонка, смеялась рядом с родителями. Эти предметы были ее якорями, ее единственными свидетельствами того, что когда-то она была дочерью, а не просто униженной невесткой.

С шумом отодвинув сундук, Тамара обнаружила шкатулку. Ее губы скривились в змеиной усмешке. «Что это тут у нас? Секреты? Тайники?» - прошипела она, ее голос, казалось, звенел от злорадства. Алия, услышав шум, поспешила в комнату, ее сердце сжалось от предчувствия беды. Она увидела в руках Тамары свою шкатулку, ее мир замер. «Это... это мое, Тамара-ханум...» - прошептала Алия, делая шаг вперед, словно пытаясь защитить эти безмолвные сокровища. «Твое?» - Тамара презрительно рассмеялась. - «Здесь нет ничего твоего. Здесь все принадлежит дому Давида. А прошлое... прошлое должно умереть».

С этими словами, полными ледяной жестокости, Тамара направилась к массивной чугунной печи, стоявшей в углу гостиной. В ней уже горел огонь, разгонявший утренний холод. С каждым ее шагом, Алия чувствовала, как нарастает ужас. Нет, не это. Только не это. Не ее мать, не ее отец, не ее смех. Тамара с показным равнодушием открыла дверцу печи. Пламя внутри жадно лизнуло воздух, отбрасывая оранжевые блики на ее безжалостное лицо. Один за другим она начала бросать туда предметы. Сначала платки, расшитые заботливой рукой матери - нежные ткани мгновенно вспыхнули, превращаясь в клубы дыма. Алия вскрикнула, но ее голос потонул в треске огня. Затем книга - ее страницы, наполненные когда-то прекрасными словами, затрепетали и скрутились, обугливаясь до неузнаваемости.

«Нет! Пожалуйста, нет!» - вырвалось из груди Алии, в ее голосе прозвучала такая отчаянная мольба, что даже Тамара на мгновение обернулась. Но это лишь усилило ее садистское удовольствие. «Старое должно умереть, Алия, - повторила Тамара, наслаждаясь ее мукой. - Ты здесь новая. Забудь, кем ты была». И тогда она подняла фотографию - единственное, что связывало Алию с ее настоящей семьей, с ее настоящей, счастливой жизнью. Время замедлилось. Алия видела лица своих родителей, их улыбки, их любовь. Это было слишком. Боль потери пронзила ее острее, чем любой удар.

Не раздумывая, не чувствуя ничего, кроме дикого, первобытного желания спасти последние осколки своей души, Алия бросилась к печи. Ее руки, тонкие и незащищенные, метнулись в пылающую топку, пытаясь выхватить фотографию, вырвать ее из жадных объятий огня.

Мгновенная, невыносимая боль пронзила ее до самых костей. Обжигающий жар, острый, как тысяча ножей, вонзился в ее кожу. Она почувствовала, как мясо буквально слезает с костей, как тонкая кожа лопается и съеживается под беспощадным пламенем. Резкий запах жжёной плоти ударил в нос. С глухим стоном, Алия отдернула руки, но было уже поздно. Фотография выпала из ее пальцев, уже почерневшая, рассыпающаяся в прах.

Алия упала на колени, прижимая обожженные ладони к груди. Боль была такой сильной, такой всепоглощающей, что мир вокруг нее померк. В глазах поплыли черные круги, голова закружилась. Она могла чувствовать, как по ее коже пульсирует раскаленный ад. Но даже сквозь эту агонию, сквозь слезы, которые жгли глаза, она видела Тамару.

Лицо Тамары было искажено отвратительной смесью злорадства и презрения. В ее глазах не было ни капли сострадания, лишь холодное удовлетворение от достигнутой цели. «Глупая девчонка, - прошипела Тамара, скрестив руки на груди. - Теперь у тебя нет ничего. Даже твоей дурацкой памяти». В этот момент Алия поняла. Она не могла позволить ей видеть свою боль. Не могла дать ей повода для новой насмешки. Не могла показать ей, что она сломлена.

Сцепив зубы до скрипа, Алия подавила рвущийся из горла крик. Она медленно поднялась, ее ноги дрожали, но она держалась прямо. Ее руки пульсировали, горели так, будто в них влился расплавленный свинец, но она спрятала их за спиной, сжав кулаки до побелевших костяшек. На лице, искаженном от боли, не дрогнул ни один мускул. Ее глаза, полные дикой, отчаянной печали, встретились с холодным взглядом Тамары.

«Я... я сейчас уберу, Тамара-ханум», - прохрипела Алия, ее голос был тонким, как натянутая струна. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и медленно, но решительно вышла из гостиной, каждый шаг отдавался мучительной болью в обожженных руках и в истерзанной душе.

В своей комнате она рухнула на пол. Только там, в четырех стенах, вдали от чужих глаз, она позволила себе согнуться пополам и дать волю слезам. Обожженные руки, красные, покрытые волдырями, горели нестерпимо. Она прижала их к груди, пытаясь унять пульсирующую боль, но боль была не только физической. Она была болью потери, болью безысходности, болью от осознания того, что ее прошлая жизнь, ее личность, были не просто отняты, а сожжены на ее глазах.

Алия лежала так долго, пока дрожь не прошла, а слезы не иссякли. Ей нужно было обработать раны, пока никто не увидел. Пока никто не узнал. Потому что показать свою слабость означало бы дать им еще одно оружие, еще один повод для унижения. И этого она не могла себе позволить. Она вытерпела все, что могла вытерпеть, и теперь, обгоревшая физически и духовно, она должна была найти в себе силы, чтобы выжить. Она должна была быть сильной. Ради себя. Ради тех, чьи воспоминания теперь хранились только в ее сердце.