Глава 9 (Охлаждение)

Дни превратились в бесконечную пытку. Дом Казбека, некогда казавшийся цитаделью безопасности, теперь стал клеткой, а Тамара- надзирательницей, чьи глаза, холодные и проницательные, следили за каждым движением Алии, ища повод для нового упрека, новой колкости. Слова Тамары, как острые осколки льда, впивались в душу Алии, оставляя кровоточащие раны. Алия пыталась быть идеальной невесткой: вставала до рассвета, убирала, готовила, но все было напрасно. Любое ее действие встречало либо молчаливое осуждение, либо очередной монолог о том, какой неумехой она является по сравнению с несравненной Зариной.

Алия чувствовала, как ее хрупкий внутренний мир рассыпается в прах. Она спала урывками, в основном днем, когда Тамара выходила по своим делам, или ночью, когда усталость брала свое. Давид все так же избегал ее, его редкие появления дома были отмечены лишь холодным равнодушием и вечным присутствием запаха чужих духов - аромата Зарины, который теперь преследовал Алию даже во снах. Его молчание было громче любых слов Тамары, подтверждая, что он согласен с ее унижениями, а возможно, даже наслаждается ими, видя в них некую плату за его собственную ошибку.

Однажды утром, когда солнечные лучи едва пробились сквозь плотные шторы, Тамара ворвалась в комнату Алии. Алия только что проснулась, ее волосы были распущены, а на лице еще отпечаталась печать недолгого сна. Тамара окинула ее презрительным взглядом, от которого Алия почувствовала себя грязной и недостойной.

«Что это?! - Голос Тамары прозвучал, как раскат грома, разносясь по тихой комнате. - Что это за бардак?! Ты разве не видишь, что на столе пыль?! Что постель еще не заправлена?! Что твои волосы висят, как у ведьмы?! Ты что, ждала, что я приду и сделаю это за тебя?!» Алия вздрогнула. Она только собиралась встать и привести себя в порядок. «Тамара-ханум, я только...» - начала она, пытаясь объяснить. «Молчать! - Тамара подняла руку, не давая ей договорить. - Не смей мне перечить! Ты позоришь этот дом! Позоришь моего сына! Разве так должна выглядеть невестка в нашей семье?! Зарина вставала до рассвета, у нее всегда все было идеально! А ты... ты даже в постели ленишься!»

Алия почувствовала, как к горлу подкатывает ком, а глаза начинают щипать. Унижения были ежедневными, но это было особенно жестоким, публичным, на глазах у служанок, которые застыли в коридоре, привлеченные шумом.

«Нечистоплотная! Нерадивая! Бесполезная! - Тамара повышала голос, ее лицо исказилось от гнева. - Ты не достойна моего сына! Ты - причина всех наших бед! Ты разрушила его счастье! Ты думаешь, ты можешь просто прийти сюда, ничего не делать и быть его женой?! Никогда! Ты должна заслужить это! Ты должна очиститься от своей лени и грязи!»

С этими словами Тамара резко повернулась к стоявшей рядом служанке. «Принеси сюда ведро с холодной водой! Немедленно!» Служанка, испуганная ее тоном, поспешно скрылась и через минуту вернулась с блестящим металлическим ведром, доверху наполненным ледяной водой. Алия смотрела на нее широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит. Сердце ее заколотилось, как загнанная птица.

«Смотри на нее! - Тамара схватила ведро у служанки, ее глаза горели фанатичным огнем. - Пусть все видят, какая она! И пусть эта вода остудит ее пыл и смоет ее грязь!»

Прежде чем Алия успела хоть что-то сообразить, Тамара замахнулась ведром и резко выплеснула всю ледяную воду прямо на нее. Холод был шокирующим, пронзительным. Вода обрушилась на Алию, мгновенно пропитывая тонкую домашнюю одежду, стекая по волосам, лицу, шее, рукам. Алия вскрикнула от неожиданности и резкого холода, ее тело свело судорогой. Она застыла, мокрая до нитки, дрожащая, чувствуя, как каждая клеточка ее тела съеживается от пронизывающего холода. Вода стекала на пол, образуя лужу вокруг ее ног.

Голос Тамары, торжествующий и полный презрения, прозвучал над ней: «Пусть это будет тебе уроком, нечистоплотная девка! Урок чистоты и порядка! И чтобы ты знала свое место в этом доме! Теперь иди и приводи себя в порядок, чтобы не позорить нас своим видом!»

Алия не ответила. Она не могла. Гордость, хрупкая, но все еще живая, не позволила ей разрыдаться, умолять или кричать. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, мимо Тамары, мимо застывших служанок. Лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Она лишь медленно, почти механически, повернулась и, не взглянув ни на кого, направилась к выходу из комнаты. Каждый ее шаг был размеренным, несмотря на дрожь, пронизывающую все тело. Она чувствовала, как ее промокшая одежда липнет к коже, как ледяная вода стекает по позвоночнику, но ничто не могло сравниться с холодом, который теперь поселился внутри.

Когда Алия, вся мокрая и дрожащая, проходила мимо гостиной, она увидела его. Давид стоял там, в дверном проеме, с газетой в руках, которую, очевидно, только что читал. Его взгляд скользнул по ней, остановился на ее мокром, побледневшем лице, на прилипшей одежде, на мокрых волосах, с которых все еще стекали капли. В его глазах не было ни сочувствия, ни удивления. Лишь холодное, отстраненное выражение, которое Алия видела там так часто.

«Он видел, - пронзила ее мысль, когда она проходила мимо него, - он видел все. Он ничего не сказал. Он даже не шевельнулся. Ему все равно. Он хочет этого. Он хочет, чтобы я страдала. Чтобы я почувствовала себя ничтожеством, как он, должно быть, чувствует себя из-за меня».

Давид действительно видел все. От первых гневных слов матери до момента, когда холодная вода обрушилась на Алию. Внутри него поднялась сложная буря чувств. «Мать... Снова мать, - мрачно подумал он, отводя взгляд от Алии. - Ее методы всегда были... чрезмерными. Она всегда все доводит до крайности. И этот ее вечный культ Зарины... Зарина, Зарина! Как же меня это бесит! Как же я ненавижу ее постоянное давление, ее манипуляции, ее попытки контролировать каждый мой шаг! Она же сама, хоть и косвенно, приложила руку к тому, что я теперь в этом аду. Ее вечные разговоры о чести семьи, о том, что я должен жениться, ее давление, ее контроль! Иногда я ненавижу ее не меньше, чем эту... эту Алию, которая стоит передо мной, как живое напоминание о моем собственном провале. Мой провал, моя ошибка, мое решение похитить Зарину, которое обернулось катастрофой. И вот она - стоит передо мной, мокрая, жалкая, но все еще гордая. Гордая! Как она смеет быть гордой после всего, что случилось из-за нее? Из-за нее! Она здесь, вместо Зарины, моей Зарины! Моей Зарины, которую я сам потерял из-за своей глупости! Пусть она страдает. Пусть почувствует, что значит быть униженной. Может, тогда она поймет, какое место ей отведено. Она должна заслужить свое место. Заслужить, чтобы я хотя бы посмотрел на нее без отвращения. Заслужить право называться моей женой, если уж судьба так решила».

Давид сжал газету в руках, его костяшки побелели. Он не двинулся с места, лишь молча наблюдал, как мокрая фигура Алии скрывается в глубине коридора. Его гнев был многослойным: на Алию, которая стала символом его краха; на Зарину, которая теперь постоянно терзала его своей любовью и болью; и на собственную мать, чья жестокость, хоть и была направлена на Алию, отзывалась в нем глухим раздражением и неприятием ее методов. Но сильнее всего была ненависть к самому себе, к своему роковому решению, которое привело к этой катастрофе. Алия была лишь звеном в цепи его собственного ада, и он считал, что она должна пройти через свой.

Алия дошла до своей комнаты, не проронив ни звука. Дверь закрылась за ней, отрезав ее от всего мира. Ее тело била дрожь, но не только от холода. Это был шок, ужас, и глухое, отчаянное осознание своей абсолютной беспомощности. Она упала на кровать, свернувшись в комок, и лишь там позволила себе беззвучно зарыдать. Слез было столько, что они могли бы согреть ее, но не могли смыть клеймо унижения, которое навсегда теперь отпечаталось на ее душе. Ад только начинался.