Глава 8 (Начало Ада)

Видение Давида, целующего Зарину под сенью дуба, стало последним гвоздем в гроб и без того мертвой надежды Алии. Она больше не плакала громко. Слезы текли бесшумно, обжигая кожу и оставляя соленые дорожки на подушке. Каждое утро Алия просыпалась с ощущением, что воздуха в комнате стало еще меньше, а сердце сжалось до размеров крошечного, ноющего камня. Сон перестал приносить покой, став лишь чередой кошмаров, в которых она вечно бежала, но не могла убежать, или кричала, но голос не вырывался из горла.

Дни текли, растворяясь в серой тоске. Давид теперь почти не появлялся дома. Его отлучки стали нормой, а дом Казбека - огромным лабиринтом, где Алия была заперта одна со своими демонами. Но истинный ад, как оказалось, был уготован ей не в отсутствии мужа, а в присутствии его матери - Тамары.

Тамара была женщиной статной, с гордой осанкой и проницательными, холодными глазами, в которых Алия с первого дня увидела неприкрытую неприязнь. Для Тамары Алия была невесткой, а скорее - живым, нежеланным воплощением всего несчастья, что обрушилось на ее сына. Она видела в ней не только дочь ненавистного Казбека, но и ту, кто своим существованием разрушил будущее Давида с Зариной, той, кого Тамара так искренне желала видеть женой своего сына.

Поначалу это были лишь косые взгляды, мимолетные вздохи, произнесенные якобы для себя, но достаточно громко, чтобы Алия услышала: «Ах, как жаль, что все так обернулось...» или «Бедный мой мальчик...». Но вскоре Тамара перешла к более открытому давлению.

«Алия, дорогая, ты не могла бы...» - начала она однажды за завтраком, когда Давид, как всегда, уже ушел. Ее голос был слащавым, но в глазах плясали острые искорки. - «Это просто отвратительно. Наша прежняя кухарка готовила так, что даже мой муж, при всей его строгости, был доволен. А это...» - Она ткнула вилкой в тарелку с яичницей, которую Алия старалась приготовить как можно лучше. - «Разве ты не умеешь даже яйца пожарить? Бедная Зарина, она бы так расстроилась, увидев такой стол. Она же с детства училась вести дом, как настоящая жена».

Щеки Алии вспыхнули. Она опустила взгляд на свои руки, которые мелко дрожали. «Я... я постараюсь лучше, Тамара-ханум». «Постараешься? - Тамара издала короткий, презрительный смешок. - Девочка, быть женой Давида - это не стараться, а уметь. Иначе зачем ты здесь? Только место занимаешь».

С этого момента унижения стали ежедневными. Тамара, казалось, превратила это в свою главную цель. Она находила повод для критики во всем: «В твоей комнате пыль, Алия. Разве мать не учила тебя чистоте? Или ты привыкла, чтобы все делали за тебя?» «Эти скатерти! Зарина бы никогда не допустила, чтобы на них остались пятна. Тебе бы поучиться у нее». «Ты слишком много спишь. Настоящая хозяйка встает до рассвета, чтобы успеть все по дому. А ты... Ты что, ждешь, пока Давид придет и тебя развлечет? Только вот ему, кажется, не до развлечений с тобой».

Каждое слово было ядовитой стрелой, нацеленной прямо в сердце Алии. Тамара словно упивалась ее страданием, ее беспомощностью. Она постоянно сравнивала Алию с Зариной, вознося бывшую невесту до небес и низводя Алию до уровня ничтожества.

«Зарина такая умная, Давид всегда прислушивался к ее советам. Она бы поддержала его в любом деле. А ты... Что ты можешь дать моему сыну, кроме проблем?» - бросила она однажды, когда Алия осмелилась выразить скромное мнение о чем-то. «А ты знаешь, Зарина всегда была так добра к нашему дому. Она знала, что я люблю, что Давид. А ты... ты даже не знаешь, какой чай предпочитает твой муж. А, впрочем, зачем тебе знать? Он же его с тобой не пьет, верно?»

Монологи Тамары становились все дольше, ее взгляд - все холоднее. Алия чувствовала, как внутри нее медленно, но верно умирает все живое. Она пыталась угодить, старалась, но каждый ее шаг, каждое действие встречало лишь осуждение.

«Я стараюсь изо всех сил, - беззвучно молила Алия, сжимая в руках ткань, которую пыталась вышивать по указанию Тамары. - Я делаю все, что могу. Но для нее этого всегда будет мало. Потому что дело не во мне. Дело в том, кто я, и кто я для Давида. Я - ошибка. Я - причина. И она никогда не простит мне этого».

Давид был при этом совершенно безмолвен. Если он и присутствовал во время этих словесных экзекуций, он либо утыкался в газету, либо резко вставал и уходил, не произнеся ни слова. Его молчание было для Алии хуже прямого оскорбления. Оно было доказательством его согласия, его безразличия, его нежелания защищать ее. Возможно, он даже хотел, чтобы его мать унижала Алию, чтобы та почувствовала себя так же плохо, как и он сам - из-за своей ошибки.

Однажды, когда Тамара в очередной раз отчитывала Алию за плохо приготовленный обед, называя ее «бесполезной и неспособной даже на простые вещи», Алия не выдержала. Слезы сами навернулись на глаза, и она почувствовала, как горло сжалось. «Я... я не виновата...» - прошептала она, пытаясь защититься. «Не виновата?! - Голос Тамары взвился, как хлыст. - Ты не виновата?! А кто тогда?! Кто разрушил счастье моего сына?! Кто заставил его жениться на тебе?! Разве не твои люди похитили его любимую?! Разве не из-за тебя сейчас Давид страдает?!»

Алия застыла. Слова Тамары, искаженные гневом и болью за сына, ударили ее с новой силой. Тамара полностью перевернула истину, переложив вину за собственную ошибку Давида на Алию. В ее глазах Алия была не жертвой обстоятельств, а инициатором всей этой трагедии, которая теперь разрушает жизнь ее семьи.

«Давид сам...» - начала Алия, но ее голос дрогнул и оборвался. Что она могла сказать? Что Давид сам приказал ее похитить, по ошибке? Это бы только усугубило ситуацию, показав Давида не просто жертвой, а человеком, который сам накликал беду на свою голову, к тому же еще и похитителем. Алия знала, что этот аргумент лишь озлобит Тамару еще сильнее. Она была в ловушке.

Тамара лишь усмехнулась, заметив ее беспомощность. «Вот видишь, дорогая? Ты даже оправдаться не можешь. Потому что виновата. Смирись с этим. И делай то, что должна делать невестка в этом доме. Или ты думаешь, мы будем терпеть твои капризы?»

Алия почувствовала, как холодная волна ужаса разливается по телу. Это было только начало. Начало ее ада. Она была заключена в этом доме, рядом с чужим, ненавидящим ее мужем и его матерью, которая видела в ней корень всех зол. Надежды не было. Будущего не было. Было только бесконечное, беспросветное настоящее, наполненное унижением, болью и полным одиночеством. Она была чужой в этом доме, чужой в своей жизни, и чужой даже для самой себя.