6

Мне пришлось оставить Саске до вечера. Я занес ему завтрак, забил холодильник, который стоял в его комнате, сказал, что приеду к семи. Он молчал, отвернувшись к окну, даже взгляда на меня не бросил, даже на «доброе утро» не ответил. Я попросил его развлечь себя чем-то, например, телевизор посмотреть, вкусностей поесть. На это тоже последовал полный игнор. Я постоял некоторое время в дверях, потом вышел и поспешил к такси, которое уже ожидало у дома. Я думал о том, что мне следует сделать с фургоном, на котором было совершено похищение. Продавать или сдавать на металлолом было жалко, я решил, что отгоню его в сервис, закажу полную чистку изнутри и снаружи и попрошу покрасить в белый. Новые номера были заказаны уже давно, в тот день, когда я получил поддельные.

В университете я, по обыкновению, был один. Естественно мне пришлось написать тесты по тем темам, что я пропустил, это не было для меня сложностью. На первых двух парах я чувствовал себя комфортно, ближе к четырем часам начал переживать. Было бы здорово, если бы я мог оставлять Саске телефон, но я не мог. Моя потребность в нем начинала расти в геометрической прогрессии, я себя не мог контролировать, не мог отвечать за чувства, которые бились внутри меня. Тогда я был уверен, что это любовь, потому что так говорил интернет. Много позже я понял, что это была одержимость. Сильная, опасная, как для меня, так для предмета моего обожания.

Я забил на последнюю пару, уселся назад, залез в телефон, принялся искать информацию о Учихе Саске. Странным образом все было тихо, самому мне тоже было легко справиться с переживаниями. Я не ловил на себе подозрительных взглядов и никакой паранойи у меня не было. Будто я знал исход этой истории, исход, который был полностью на моей стороне.

Я пролистал ленту, пару новых фотографий Суйгецу и Джуго, в остальном – ничего нового. Парни должны были начать снимать другую часть фильма, я не знал, что они предпримут в связи со случившимся, но мне было странно, что до сих пор Саске не стали искать. Я связывал это лишь с тем, что режиссёры в скандал влезать не хотела, надеялась, что Учиха всего лишь характер показывает, вот и скрывается. Шли всего третьи сутки, еще много всякого могло произойти.

После учебы я заскочил домой, взял сменные вещи для себя, столкнулся с отцом, поговорил об университете, о ремонте в доме, объяснил, что некоторое время мне придется оставаться там. Он, кажется, против не был, потому что я невзначай бросил, что иногда со мной остается друг. В какой-то степени это было правдой, Саске был мне никем, но я уже считал его близким человеком.

Я вернулся в дом около восьми, первым делом заглянул к Саске, который по-прежнему сидел у окна, уложив голову на колени, качаясь взад-вперед, на меня внимания не обращал, поэтому я прошел вглубь, встал напротив, коротко улыбаясь, протянул руку, провел пальцами по волосам. Учиха даже не пошевелился, я убрал ладонь, решив, что это итак слишком много, попытался придать голосу уверенности и спросил:

— Чем занимался? — он промолчал, даже не шелохнулся, лениво моргал, в мою сторону даже взгляда не бросал, будто меня и вовсе не было. — Мы должны с тобой дружить, — должно быть, я надоел ему с этим, но он никак не показал, снова ни звука.

Я сглотнул, мне было некомфортно. На самом деле, было куда лучше, когда он кричал и ругался, но вот такой полный игнор, нет, я не мог этого вынести. Саске был рядом, но словно на другой планете, я упускал его, как песок сквозь пальцы. Я не этого добивался.

— Поел? — прозвучало просто, даже безразлично. Саске, возможно, перемену в моем настроении заметил, но виду не подал. Снова не ответил.

Я закатил глаза, прошел к холодильнику, дверцу открыл и оглядел полки. Все было на своих местах, за весь день он и крошки в рот не положил, и меня начинало это злить. Для чего было так себя вести? Еда была отличная, лучшего качества, я покупал ему только самое лучше, самое дорогое. Но его отношение было ценой, что мне следовало заплатить.

На ночь я остался в его комнате. Совсем не спал, наблюдал за ним. Он тоже не спал, сидел в прежней позе, даже в туалет не вставал, даже воды не пил, словно неживой, словно статуя. Я переживал и раздражался, я не хотел, чтобы он заболел, чтобы с ним что-то случилось — тем более. Он ведь мог потерять сознание от недостатка энергии.

Я не знал, откуда он берет силы вот так сопротивляться, но борьба продолжалась. И на третий день ничего не изменилось. Должно быть, он пил воду из раковины, потому что все бутылки были закрыты. Что касается его внешнего состояния, он был бледный, я бы сказал белый, он сильно осунулся, его губы потрескались, и он был полностью обезвожен.

Я уже не просто переживал, я паниковал. Каждый вечер я садился у его кровати, умолял съесть хотя бы крошку, он никак не реагировал, даже не дергался, когда я касался его мягкой кожи. А у меня самого сердце в горле билось, я так сильно боялся, как никогда ничего в жизни не боялся.

Когда пошел четвертый день, я не поехал на учебу, остался с ним. Заказал на дом пиццу, приготовил наваристый бульон, поставил перед ним на стол, сам встал напротив.

— Ешь, — сказал я, схватил ложку, сунул ему в руку. Та упала на пол, звякнула, Саске даже не шелохнулся, я мог лишь догадываться для чего он это делает, он давил на мою совесть, думал, если он голодовку устроит, я отпущу его.

Конечно, будь во мне хотя бы немного благоразумия в тот момент, я бы так и поступил. Я боялся, что он совсем ослабнет, но еще больше я боялся снова остаться без него. Это был замкнутый круг, из которого я не видел спасения. Слишком страшно, чтобы быть правдой, слишком опасно, чтобы быть по-настоящему.

— Я сказал ешь, немедленно! — это был первый раз, когда я повысил голос. А повысил я его от безысходности, потому что до меня, кажется, только сейчас стало доходить, что напротив – человек, личность со своими желаниями, со своими тараканами и мыслями, что есть что-то, в чем он может меня превзойти.

Он не станет есть, если не захочет этого, а я заставить не смогу, как его заставить, если не хочет? У меня нервы сдавали, я ходил из стороны в сторону, я губу закусывал, все смотрел на Учиху, рассматривал мешки под его глазами, огромные синяки, прозрачную кожу, которая побледнела сильнее прежнего. Как же мне было страшно.

Я перешел на уговоры. Я сел перед ним на колени, взял в руки его ладонь, он на меня не смотрел, зато я настойчиво смотрел в его лицо, чувствовал, что еще немного и меня начнет дрожь колотить. У него была ледяная кожа, меня самого озноб пробил, я тяжело вздохнул и заговорил:

— Прошу тебя, ты должен что-то съесть. Я не хочу, чтобы ты потерял сознание, я не хочу, чтобы ты заболел. Я не хочу, чтобы тебе стало плохо, потому что это ранит мои чувства, я вовсе не этого добиваюсь, пойми же! Съешь хотя бы немного, тебе станет легче. Чего бы ты хотел? Я привезу все, что угодно, только попроси, я исполню любое твое желание. Разве что отпустить не смогу.

Саске продолжал молчать. Мое сердце обливалось кровью, я чувствовал себя в ловушке, я чувствовал, что могу сдаться, что еще немного и я сдамся, потому что я тоже был человеком, несмотря на все ошибки, я был живым из плоти и крови, я не хотел смертей, я никогда не хотел причинять Саске боль, я хотел дарить ему радость, я для этого и поступил так, как поступил. Но теперь все рушилось.

Я не думал, что свобода может оказаться дороже жизни, для Саске так и было. Он был готов пожертвовать этим миром, лишь бы не жить в четырех стенах, лишь бы выбраться, я не знал, как себя вести. Я был уверен, что если так продолжится еще два дня, то я точно его отпущу. Я не собирался никого убивать.

Прошедшую ночь я провел в зале, не спал ни минуты, смотрел на железную дверь, за которой сидел Саске. Я не знал, что он чувствует, сильно ли мучает его голод или он уже привык, ведь ко всему можно привыкнуть. Ко всему, но ко мне Учиха привыкать отказывался. Он, кажется, даже мысль допустить не мог, что можно уступить, что можно попробовать договориться, а не войну устраивать и голодовки.

Шел шестой день его заточения, а он по-прежнему ничего не съел. Я лежал под пледом, смотрел в потолок, чувствовал, как внутри вибрирует от дискомфорта. Казалось бы, Саске у меня в руках, я могу делать, что хочу, полная вседозволенность, но я не мог. Я хотел видеть его счастливым. Я четко решил, что завтра попытаюсь насильно покормить его, а если откажется и на этот раз, то придется отпустить. Придется всем рискнуть: свободой, им самим, в первую очередь, и отпустить. Попрощаться с теми прекрасными мгновениями, когда я мог смотреть на его лицо в нескольких сантиметрах от себя.

Я встал ближе к семи, потер глаза уставшие, в ванну сходил, привел себя в порядок, приготовил завтрак и пошел к Саске. У меня еще никогда сердце так не колотилось, кажется, я слышал его стук в ушах, я боялся встретиться с ним глазами, боялся увидеть в них прежнюю решительность, я боялся, что за ночь ему могло стать хуже. У меня было столько опасений и страхов, так сильно сжимало в груди, что я мялся перед дверью несколько минут.

А когда, все-таки, решил открыть, замер....