Глава 23. Вера

— Ну что, готов потерять девственность?

Матвей щелкнул по моему стаканчику и широко улыбнулся, так ехидно, аж захотелось ему дать в нос, видимо это теперь постоянно желание у меня.

— Господь, если ты есть, — взмолился я в небо, размахивая сигаретой, — забери этого извращенца.

— Э!

— У тебя все сводится к одному! При чем здесь девственность и то, что я иду навестить Даню?

— В палату ты еще не заходил.

— Как и ты. Слушай, — я вскинул бровь и теперь уже улыбался сам, — я-то не то что и девственник, а вот ты-ы.

— Тц!

— Так что заткнулся бы. Тебе вообще, похоже, не светит ничего кроме руки. Едва ли тебя кто вынесет. Видимо, только Даня такой отчаянный.

— Не отчаянный, у него просто хороший вкус, — победоносно хмыкнул он.

— Вкус хороший у меня, — я остановился у скамеек на территории клиники и встал перед Матвеем, выкинув дотлевшую сигарету в урну и стаканчик, — так что, на счет Дани я бы поспорил.

— Нет, это я бы поспорил. Если есть вкус, то он проявляется во всем. А Даня одевается офигенно, сам красивый и пахнет от него круто! А ты, — он состроил гримасу, — только не воняешь.

— Я на тебя сейчас плюну. Веришь?

— К сожалению, да. Ты жестокий человек, Сеня, поэтому, повода не верить у меня нет. 

— Жестокий? Это потому что я не разрешаю тебе ночевать у меня каждый день? Ты как кот подъездный...

— Нет, просто ты по-факту жестокий.

Я вскинул бровь. Мне не хочется соглашаться с этим. Возможно, я не очень включенный в мир, но явно не жестокий. Странные высказывания. Порой, я не понимаю мыслительного процесса Матвея, но при этом, он всегда подробно аргументирует дичь, которая появляется у него в голове.

— Это не так.

— Так. Жестокость, это не всегда про безжалостность, а порой про то, как кто-то проходит сложности. В твоем случае, ты один из немногих, кто так странно относится к убийствам.

— Я просто работаю, не понимаю в чем проблема?

— Когда ты первый раз убил, ёкнуло ли у тебя хоть что-то?

— Я боялся не попасть. Тогда, если не ошибаюсь в одиннадцатом классе, когда меня отправили на первую практику, единственное, что заставило переживать, так это техника. Пистолет который мне дали, был старым, странно тяжелым и заедал на предохранителе. Я не думал о наказуемом, потому что переживал за то, как поведет себя пистолет. Потому что, если бы он не выстрелил, то возможно, меня и сотрудника ИСН убил тот человек. И я бы не вернулся... в приют.

— Не вернулся в приют к Егору.

— Да, — я не стал юлить, — все так.

— Тебе не кажется, что после смерти ты стал его больше любить?

— Все люди после смерти становятся ценнее, — я ударил его костяшкой по голове и пошел вперед.

— Тебе не кажется это сложным? — он догнал меня.

— Любовь в принципе сложная штука. Но, у всего есть предел.

— Предела в любви нет.

— Есть. Это-о, философский разговор. Думаю, сильная любовь может перешагнуть за грань любви и привязанности, и стать разрушительной для двоих. Из разряда — от любви до ненависти, один шаг.

— И как? Ты ненавидишь Егора?

— Ненавижу его за то, что он помер. Ненавидел. Но теперь, я очень зол из-за Дани. Вероятно, когда-то я достигну предела и возненавижу его всем сердцем. Только вот от любви ли?

— Ну ты и загнул. Все проще, не усложняй, — мы зашли через главный вход, оказавшись в большой круглом холле, — любовь останется любовью и к ненависти не имеет никакого отношения. Любой человек, даже самый родной, может оттолкнуть одним действием или словом. И увы, тут не спасет никакая любовь.

Матвей подвел меня к стойке, но там никого за ней не стояло, поэтому мы просто ждали. Он заметно погрустнел, даже покраснел, но конкретно виду не подал.

— Что тебя может оттолкнуть в Дане?

— Думаю... если он умрет, то разочарует меня.

— А ты сам, не разочаровал его?

— Конечно разочаровал. Но, уже до меня, его разочаровал весь мир. Встречный вопрос, а что насчет Миши?

— Меня разочаровывает его «справедливое», — я возвел это слово в кавычки пальцами, — желание умереть. Точнее, стремление к этому. Пока что, он замолк, но все еще апелляцию не подал.

— Вот попомнишь моё слово, и не подаст. Но, все вокруг молчат, просто потому что никто не даст ему умереть. Разве тебе не показалось странным то, что его семья не бьет в колокол из-за наказания? Никто не даст убить Сорокина Мишу. Но, всем важно, чтобы он сам решил отменить себе наказание. Достаточно одного «не виновен» на совете, чтобы дело было закрыто. И еще... Возможно, ты не заметил, но Мишу охренеть, как любят. Да и он встречался с дочкой одного из самых больших боссов ИСН. Фамилия тебе знакома. Матюшенко.

— Это тот который дал Егору свою фамилию? — Матвей кивнул. — Ну и ситуация. Спасибо, что сказал, я теперь не буду переживать за Мишу. Какое-то время.

— Здравствуйте, чем могу вам помочь? — к нам подлетела женщина в голубой медицинской форме с планшетом в руках.

— Мы записаны к Александру Алексеевичу. Тимошенко и Лис.

— Да, вижу. Вещи можете оставить в гардеробе. Пятый этаж, кабинет номер...

— Спасибо, мы все знаем, — улыбнулся я, расстегивая куртку.

Мне почему-то стало тревожно. Словно, мы идем не навестить Даню, а в чем-то убедиться. Только вот в чем?

Уже у лифта, Матвей дернул меня за руку в сторону лестницы и я послушно пошел за ним.

— На пятый этаж пешком?

— Хочу дойти до второго этажа, там сегодня мои сотрудники проходят психиатра и нарколога. Кстати, Ева же тоже должна была, нет?

Я пожал плечами. Вот чего-чего, а насчет Евы я ничего не знаю. Она просто копается с бумажками и то чаще дома, чем в ИСН.

— Ева не тот сотрудник за которым не нужно наблюдать. Ты не просил совет, но я его дам исходя из того, как хорошо знаю Сорокиных, в том числе Еву. Не давай ей много свободы.

— Ты не прав. Еве нужна свобода. Только сейчас она становится на место. Далеко от отца, рядом с любимым человеком, самостоятельная.

— Мы с Мишей считаем, что Яну не нужно быть рядом с Евой. Он развязный, вспыльчивый и неуправляемый. А еще, — он прищурился, — был близок с Егором. Бог знает, чем они таким сошлись.

— Не в первый раз слышу, что они дружили. Думаю, тупо сплетничать, я лучше спрошу у Демьяна или вообще у Евы.

— Смотри сам.

Матвей пожал плечами. Мы поднялись на второй этаж, хоть и медленно. В коридоре возле кабинетов толпились люди, чем-то ужасно пахло, видимо хлоркой и еще эта форма ИСН, как червоточина.

По рукам пробежали мурашки и я старался смотреть исключительно вперед, чтобы случайно не наткнуться на кого-то знакомого. Либо, того, кто знает меня. Здороваться не хочется.

А вот Тимошенко приветствовал, наверное, каждого третьего. Ужас.

— Рома? — Матвей дернул какого-то парнишку и мы остановились.

Мальчику было не больше шестнадцати. Низкий, светлый, улыбчивый. Как только он узнал в Тимошенко знакомого, то сразу же пожал ему руку и заодно мне.

— О, Матвей Константинович, здравствуйте!

Я нахмурился и глянул на Матвея, но он этого не заметил, лишь потрепал парня по волосам.

Мы стояли у кабинета терапевта, при чем помимо мальчика здесь в очереди стояло еще человек десять точно.

Изначально я не приметил ничего странного, но стоило присмотреться, заметил синюю форму приюта. Точнее, пародию. У нас она была более голубой. И рубашка, и брюки и кофты. А тут голубая рубашка, синий свитер, синие брюки и вместо порядкового номера, как было у нас — имя и фамилия.

— Ты живешь в приюте ИСН? — нахмурился я.

Он испуганно перевел на меня взгляд и неловко кивнул, явно озадаченный тем, что я как-то грубовато спросил. Стало стыдно. Пугать его не хотел, просто... не знаю почему так спросил.

Я прокашлялся и еще раз протянул руку, уже с улыбкой.

— Арсений.

— Рома Васильев, девятый класс. С недавних пор я... ам я начал проходить стажировку в ИСН. Мой отец работал в отделе коммерции у... — он глянул на Матвея, — Матвея Константиновича.

— Стажировка в пятнадцать лет? — я вскинул бровь и кинул озадаченный взгляд на Матвея.

— Ага, вообще молодец, правда? — довольно усмехнулся он.

— Молодец, но не рановато ли? Мы на стажировку ходили только в одиннадцатом классе.

— Да, у нас раньше ходили в одиннадцатом классе и вот разрешили с этого года с девятого. Но, с девятого только если не хочешь поступать в университет или колледж, если в планах только работа в ИСН. Я захотел пойти по стопам отца. Он погиб героем.

— Университет? Всмысле? Можно пойти дальше учиться? Что еще там поменялось? Когда я закончил школу ты должен был быть... ам... в классе четвертом.

— Да, наверное, но я в приюте три года. Родители погибли. Ну, не знаю, что именно изменилось. Единственное, поговаривали, что детей раньше могли даже убить. Сейчас много строгих правил, драки запрещены, учителя не имеют право по рукам, там давать, но кричат. Воспитатели нас правда наказывают часто, как-то я даже на горохе стоял. Но, в целом, обычный приют. Не как дома, но нормально.

— Так ты с шестого класса там всего. Думал, детей взрослых не берут. Что-то совсем другая реальность. У нас все было по-другому.

Он пожал плечами. Матвей снова его потрепал по голове и широко улыбнулся.

— Все меняется, ничто не вечно. Почему ты в больнице?

— У меня пневмония была, я лежал болел в приюте, потом поправился, но сейчас опять кашляю, вот и отправили. Сдал все анализы и меня запихнули сюда... посмотрим, что скажут.

— Покажешь анализы?

Рома без проблем отдал Матвею распечатку с результатами анализов и неловко помялся, глянув сначала на меня, а потом снова на Тимошенко.

— Так, — Матвей нахмурился, внимательно вчитался в результаты, а потом снова посмотрел на Рому, — в целом все нормально. У тебя небольшое воспаление, но скорее всего оно остаточное, поэтому пойдешь на поправку. Но, думаю, врач выпишет тебе уколов, а то иммунитет в общем низковат. Вероятно, витамины будешь употреблять. Держись, это больновато.

— Не люблю уколы. Медсестра в приюте делает их очень больно. Как всадит, так потом еле ходишь.

— Это да, — нахмурился я, вспомнилось и моё приключение по уколам когда-то, хотя я очень редко болею. — Поправляйся.

— Спасибо! А вы тоже заболели? Или вместе со своими сотрудниками врачей проходите? Я видел, они стояли там в широком коридоре. Я имею ввиду видел коммерцию, про ваших, Арсений, не знаю.

— У нас свои дела, — ответил Матвей. — Ладно, мы пойдем. Выздоравливай, рад был тебя видеть, жду на практику.

— Спасибо! Буду стараться!

Парень хотел еще что-то сказать, но какой-то мужчина дернул его, чтобы он зашел в кабинет и тут я выдохнул. Активные дети выматывают. Неужто я тоже был таким в девятом классе?

Как я вообще справлюсь со своим сыном-то? Когда ему будет пятнадцать, мне уже под сорок будет. Хотя, может я буду лучше.

— Что, ты в шоке от новых правил в приюте? — ехидно усмехнулся придурочный.

— Ага. Даже не знаю завидую ли или счастлив.

— Зависть плохая штука, лучше порадуйся за детей. Так, давай пройдем мимо кабинетов где мои люди и как раз выйдем ко второму лифту. Нам сейчас к Сорокину? Или для начала Даня? 

— Да, хочу дойти до него. Я вообще впервые захожу через главный вход.

— Еще бы, у тебя же пропуск, особенный ты наш.

— Ой, заткнись.

Если честно, я хочу уже скорее пройти все эти круги ада и топать домой. Александр утомит сто процентов, а до этого утомил Матвей. Он в принципе утомляет последнее время. Всегда утомляет, если находиться с ним больше получаса рядом.

Я тихонько выдохнул и поплелся за Тимошенко. Он что-то там бубнил мне про своих сотрудников, но я не вникал, изредка кивал. Сейчас точно не до отдела коммерции и того кто там работает.

Когда мы дошли до широкого коридора, то там на диванчиках сидели люди в форме, таких было много, человек двадцать минимум. Стоило им заметить Матвея, как все до одного встали смирно и заметно напряглись.

Атмосфера вдруг стала странной. Улыбка с лица Матвея пропала, он выглядел серьезным, не таким, каким я привык его видеть. Люди стоящие перед ним, явно его уважают и это заметно особенно по тому, какая мертвая тишина окутала коридорчик.

— Добрый день, как успехи? — строго и четко спросил Матвей.

— Все по плану! Остались два человека и уходим, — сказал какой-то низкий мужчина.

— Отлично, так держать. У вас еще, — он посмотрел на часы, — сорок три минуты. В двенадцать вы должны быть в офисе.

— Будем.

— Хорошо. А! Это Арсений Лис, знакомьтесь. Отдел заказных убийств, физические лица.

— Здравствуйте, — как-то тихо выдал я, голос дрогнул от неожиданности, что Матвей представил.

В итоге, разговор перешел из серьезного бегающего в более дружественный, но при этом бедные сотрудники постоянно переглядывались выискивая друг в друге поддержку.

Матвей их пугает. Они видят в нем власть, которую не вижу я и это слегка озадачивает.

В какой-то момент я залип в окно, на деревья, хмурое небо и двух странных серых птиц, что кружили у подоконника.

Я видел их впервые. Не то чтобы в птицах разбираюсь, но с этими точно не знаком.

Точнее сейчас выгляжу странно.

Хотя насрать.

Прошло еще немного времени бесполезной странной болтовни и стоило мне тактично слиться прям к окну, как Тимошенко наконец-то освободился и повел меня в сторону лифта.

— Воу, они похоже тебя... боятся, — почему-то нервно выдал я.

— Это уважение, Сеня.

— Смешанное со страхом. Ты их запугал?

— Нет, конечно. Наверное, нет. Но, я не собирался допускать ошибок Миши, поэтому сразу показал, что будет с теми кто хотя бы подумает о предательстве. Дисциплина превыше всего.

— Как думаешь, они сравнивают тебя с твоими родителями?

Лифт остановился. Двери скрипнули в какой-то мольбе и мы вышли, остановившись неподалеку, у окна.

— Постоянно. Особенно очень взрослые, которые здесь уже не один десяток лет. Возможно, даже завидуют, злятся.

— Это очевидно. Ты молодой, стал руководителем отдела почти сразу после выпуска, а кто-то отдал ИСН всю свою жизнь и все еще подчиняется кому-то.

— Раскрою тебе тайну, — он облокотился о подоконник и нахмурился пялясь себе в ноги, — какую бы должность ты не занимал, все равно будешь подчиняться.

— Предел есть всему.

— Когда твоя власть доходит до предела, то это становится обратным подчинением. Не подчиняясь никому одному, ты автоматически подчиняешься всем сразу. Народу.

— Хм, — я задумался над его словами, — ты прав. Наверное.

— Вот так вот. Но, мои люди действительно боятся, но не меня, а последствий, которые я могу дать. Когда я занял свой пост, они были рады, потому что хорошо относились к моему отцу. Они приняли меня радушно и сами собственными руками протолкнули выше. Чтобы ты понимал, я вступил в должность практически сразу, как начал работать.

— Ты молодец, тут спорить бессмысленно. Контролировать такое количество людей, безумная сила нужна. Я бы не смог.

— Да смог, правда методом проб и ошибок, набил бы шишек. Вон, Миша все еще их набивает. Несмотря на свою строгость, он проникается людьми, привязывается. В итоге, его уже предали несколько раз.

— Когда ты долго работаешь с людьми, то надо ими проникаться. Хочешь сказать, что ты не считаешь их важными?

Матвей цокнул, усмехнулся и выпрямился сунув руки в карманы джинс, а потом пронзительно глянул на меня.

— Не считаю я их ценными, но они нужны. На работе я не проникаюсь. Я работаю и выполняю задачи. Эти люди для меня не значат ничего. Это, возможно, неприятно слышать, но зато я говорю честно.

— Не знаю как бы я повел себя на твоем месте, поэтому осуждать пока рано. Хотя, ты чокнутый и есть в тебе что-то жуткое, знаешь, как будто от психопата. Иногда даже прослеживается маленькая Егорова черта.

— Фу, не приписывай мне этого урода.

Сорокин крутился на стуле, но когда увидел нас, то радостно остановился и вскочил, протягивая руку. Мы поздоровались.

В нем что-то было не так. То ли стрижка, то ли усы короче или он будто смуглее стал. Непонятно. Может, все в целом? Совсем не понимаю.

— Выглядите как-то бодро, как будто... — я замялся.

— Будто на море ездили, — усмехнулся Матвей.

— А, спасибо большое, парни, но я решил попробовать солярий у нас на первом этаже. Еще месяц назад я заметил, что люди часто спрашивают про солнечные ванны в клинике. Кто-то пустил слух об этом, я имею ввиду пациенты, и в итоге сломанный телефон распространил эту информацию. В общем, я решил, что выделю бюджет на солярий. И вот пробовал уже два раза. Второй куда лучший результат показал. Рад, что вы заметили.

— Солярий вреден, — Матвей почти закатил глаза, показательно складывая руки на груди.

— Все в этой жизни вредно. Тебе вот вредно энергетики пить, но ты же этого не понимаешь.

— Воу, — случайно выдал я.

Матвей всё-таки закатил глаза, мельком глянул на меня и плюхнулся на диванчик, нервно потирая подлокотник пальцами.

На самом деле, несмотря на то, что он сегодня веселее обычного, уверен, это лишь маска. Матвей переживает. Так сильно переживает, что высмеивает это. Думаю, такое поведение куда хуже того, что у меня. Я просто страдаю.

Господи, как это жалко звучит. Взрослый парень постоянно страдает.

— Так вы скажете или что? — раздраженно спросил Матвей, медленно переводя взгляд на Сорокина.

— Что именно? Хочешь сведений о Дане?

— О его самочувствии. Думаете, мы записались к вам посмотреть на загар?

Чую, если Матвей продолжит говорить таким тоном, то нас выгонят.

Сорокин ехидно усмехнулся, наклонился в сторону Матвея и ядовито прищурился.

— Ты весь в отца. Он был невыносимо вредным человеком, Матвей. А еще, — он покрутил у виска, — с причудами.

Матвей закатил глаза.

— Вы сам, как причуда. Мой отец был властным человеком. Да, своеобразным, но не чокнутым.

— Ага, да, своеобразным. О, кстати, — Александр посмотрел на меня, — я недавно размышлял и понял, что знал твою маму и брата, Сеня. Хорошая женщина была. Я слабо помню ту историю, когда твой брат лечился от осложнений после гриппа, но вспомнил, как твоя мама подарила мне, сейчас... секунду, — он залез в ящик, прошуршал там бумажками и достал черный ежедневник. — Подарила этот ежедневник и баночку кофе. Насколько помню, она работала в бухгалтерии, как и твой отец.

— Как звали моего брата? Вы помните его имя?

— Я записывал, — он открыл первую страницу и улыбнулся. — Замечательное имя. Его звали Миша.

— Действительно замечательное.

От упоминания этого имени кольнуло в груди. Меня не особо тревожил мой брат или родители, я успел отпустить это еще в приюте, но вот Сорокин Миша тревожил еще как.

Внутри будто появилась груда камней тянущих вниз, от чего гравитация для меня стала в несколько раз сильнее. Я сухо сглотнул и плюхнулся на стул, забирая в руки ежедневник Александра.

Пролистнув, глаз ни за что не зацепился, кроме как того, что страницы были такими же, как в тех листах, что отдала соседка Мила, только полоски на страницах черные, а не синие. Я бегло глянул на доктора и отложил ежедневник в сторону.

Александр уже говорил, что не видел ежедневника Егора, но я не спрашивал больше толком ему кого. Например, такое вполне мог знать и сам Миша. Мне до боли интересно, что Егор мог записывать туда и что значили те зачеркнутые строки на исписанных листах.

Да, Демьян сказал, что Егор сжег ежедневник, но правда ли это? Матюшенко мог наврать Демьяну и вполне, если была причина, Ян сам мог наврать.

Слишком много теорий...

Сейчас это не главное. Я пришел навестить Даню, посмотреть на него... все остальное пока что не важно.

— Так что там с Даней? Какие новости? — спросил я, всё также уставившись на Сорокина.

— Даня, Даня, Даня... — он клацнул мышкой и бегло взглядом прошелся по экрану компьютера, а потом вздохнул и посмотрел на меня. — Показатели по прежнему стабильные, ухудшений нет, как и улучшений. На звуки он не реагирует, на прикосновения тоже. В целом, я мог бы закрыть на это глаза и сказать, что в ближайшее время он очнется, только вот все еще, самостоятельно он не дышит и попыток тело не совершало. Мозг жив.

— Мозг жив и это главное, —  сухо пробормотал Матвей, будто спешит уже свалить.

— Да, но не забывай, — Александр грустно улыбнулся Матвею и снял очки, медленно складывая их, — чем дольше он в коме, тем больше вероятность необратимых последствий. Мозг вполне может сыграть с ним злую шутку.

— Подумаем об этом, когда он проснется. Сейчас... если вы не против, мы с Сеней хотим навестить его.

— Конечно, дорогу вы знаете. Только, не открывайте окна.

Матвей поправил кофту, медленно встал и пошел к двери. Я стоял на месте, хотел увидеть сдать пару вопросов лично, поэтому махнул Матвею, что догоню и он без слов вышел.

Затянулась неприлично долгая пауза. Я смотрел на Александра, а он в свою очередь какое-то время клацал на компьютере и после встал с места, взял стаканчик в руку и подошел к окну.

— Замечательная погода, — он повернулся ко мне и хитро улыбнулся, — да, Сеня?

— Холодно, это надоедает.

— В апреле родится Валентин. Эти пару месяцев пролетят быстро. Ты готов? — он обернулся.

— Что в вашем понимании «готов»?

— Есть ли у тебя кровать, одежда, различные материалы, предметы, ванночка? И конечно же, не помешало бы почитать в интернете, как ухаживать за детьми.

— Я забрал все, что заказывала Маша. Кровать и комод, больше еще ничего не покупал. Да, вы правы, надо почитать. Я ничего не знаю о младенцах, да вообще о детях и воспитании.

— Самое главное — не загонять детей в стерильный вакуум. Я говорю тебе это сразу, как врач. Не уверен, что Валентину передастся иммунитет Егора.

— Иммунитет? Что с его иммунитетом?

— Кажется, я упоминал вскользь о его удивительной способности, но да-а, никогда не углублялся. У него хороший иммунитет, можно сказать — железный. Поэтому, возможно, он и думал, что организм поборет онкологию. Вкупе с моим лекарством, есть достаточное количество процентов, что он мог выздороветь. Но болезнь взяла вверх.

— Как вы считаете, какова вероятность, что Егор мог выжить?

Он хмыкнул.

— Его кремировали на территории моей больницы и я бы знал, что там не он. Почему ты все еще думаешь иначе? Я думал разговор закрыт, — он прищурился и сделал большой шаг ко мне, усаживаясь на край стола, сверкнув заинтересованным взглядом.

— Я хочу быть честен с вами. У меня есть полное ощущение, что я могу доверять вам, но все-таки...

— Ты можешь. Я клянусь тебе.

Я прокашлялся и откинулся на спинку стула, чтобы лучше видеть лицо Сорокина. Он был серьезным, явно заинтересованным в разговоре и это подкупало.

— Изначально я действительно какое-то время был уверен в том, что Матюшенко мертв, потом надеялся он жив и когда Миша предоставил бумаги о ДНК, то принял факт смерти, но...

— Но?

— Но Миша соврал, что делал ДНК и я засомневался. Еще Матвей постоянно твердит о том, что Егор жив, посеяв во мне сомнение. Его слова звучат убедительно. Все вокруг Егора странное. То есть... я не стал верить в его смерть. Вроде как.

— Тебя усомнило только ДНК? Или ложь Миши?

— ДНК и все события вокруг Егор, связанные с моими друзьями. То что он подтолкнул Даню к его состоянию, то что он угрожал Матвею, его прошлое. Меня настораживает... у меня нет доказательств, но я словно чувствую нутром, что что-то не так. Хотя, я вспоминаю видео, которое добыл у вас в кабинете после смерти Егора и тогда он казался действительно раздавленным, обманутым.

Александр вскинул бровь, явно не понимая, как я забрался в его кабинет и для чего, но задавать вопросов не стал.

Я продолжил:

— Мы с Матвеем размышляли, точнее, часто он выдвигал теории. И нам кажется,  будто все подстроено. Словно что-то не так, понимаете? Егор действительно был странным и удивительным человеком. И есть ощущение, что ушел бы он как-то иначе. И тема с суицидом странная. Если он настолько отчаялся и если его захлестнули неведомые ему эмоции, то я подумал... а почему бы он не попытался разобраться с ними? Он любил загадки, любил что-то такое — необычное.

— Какой толк ему пропадать? — он задал вопрос и на секунду отвел взгляд в сторону, будто задумался. — Егор был человеком не опирающимся на эмоции и чувства. Еще в малом возрасте, до того, как его поселили в приют он отличался жестокостью и хладнокровием. Действительно, не буду врать, верхушке ИСН Егор приглянулся с того самого момента, как стали проявляться черты характера. Он им был нужен и они поставили его на ту должность которую сделали конкретно под него, точнее, под подобных людей. Рассудительных, холодных, наблюдательных. Он хорошо выполнял работу, прикопаться к ней нельзя. И если ты считаешь, что все подстроено, то для чего? Считаешь его настолько уникальным?

Его голос был холодным, хриплым, но в тоже время явно озадаченным. Он постоянно хмурился будто высматривал в моем лице ответы и его морщины у глаз постоянно плясали.

Я начинал нервничать. Руки вспотели, сердце колотилось и казалось мы затронули ту часть, которую нельзя затрагивать. Чем больше я копаюсь в истории вокруг Егора, тем сильнее закапываю себя самого.

В горле пересохло, я сглотнул, но моё горло слиплось и я заметался. Александр протянул мне стаканчик с кофе и я жадно опустошил его кривясь от ликера в нем, на что Сорокин лишь пожал плечами.

— Да, — мой голос сорвался, я прохрипел, — я считаю его уникальным, Александр. Вы согласны со мной, я знаю это. Потому что, будь оно иначе, то вас не интересовал его ребенок.

— Уникальные люди не всегда будут центром внимания. Над созданием Егора курировало три человека: я, Матюшенко Виталий и Лиля Эберман. Лиля умерла почти пять лет назад и не может быть связана с Егором, но Виталий вполне может знать про Егора больше. Виталий Викторович проникся мальчишкой, возможно, он видел в нем то, что хотел иметь сам. Многое качества, которые выросли в Егоре, нужны были Виталию для становления на новую должность. Сейчас Виталий входит в первый совет и является одним из заместителей главного директора ИСН — Каца Феодора Всеволодовича. Ты что-нибудь знаешь про верхушку?

— Нет, про верхушку я мало что знаю. Я и самого главного только по фамилии до этого знал. Просто...

— Знаешь что, дружок, — он легонько похлопал меня по руке, — приходи на ужин сегодня и мы с тобой все обсудим. Расскажу, что знаю. И мы вместе подумаем обо всем, ладно? Ты действительно озадачил меня. Потому что... — он снова нахмурился, — в морг на опознание и проверку я не ходил. Ты поселил зерно сомнения и во мне. Сейчас я прокрутил сотни мыслей о прошлом и... мне есть о чем поразмышлять до конца рабочего дня.

— Я приду. Миша же у вас живет?

— Да, мой птенчик вернулся в гнездо. Вы поссорились из-за ДНК теста? Миша позаботился о тебе, но не будь ты глуповатым в некоторых вещах, то сразу все понял. Кто-то плохо учился в школе.

— Как-то в школе мне не рассказывали про ДНК тесты, — я закатил глаза.

— Можно задам личный вопрос?

— Давайте, только в пределах разумного.

— Есть ли дама сердца у тебя?

Я громко выдохнул. Тупой вопрос. Бесит.

— А что?

— Думаю, полная семья это здорово.

— Возможно, я огорошу вас, но дамы сердца у меня нет. Девушки мне не нравятся. Но, отношения у меня есть.

— Во-о-от оно что, — он ехидно усмехнулся, улыбаясь так широко, словно все понял. — Понял-понял. Прекрасно.

— Прекрасно? Пф-ф, а знаете не важно. Я пойду, меня ждет Матвей, а он дурковатый.

Я встал, суетливо поправил стул и почти открыл дверь, как Александр сказал мне в спину:

— Запомни, Сеня, для пар это абсолютно нормально — ругаться. Не бывает ничего идеального. Если в жизни есть ссоры, значит есть возможность поговорить и узнать человека лучше. Лучше иметь разные мнения, чем быть рядом друг с другом каменными фигурками с дебильными улыбками. И знаешь, самое главное — молчание не всегда плохо, особенно, во времена смуты.

Я хмыкнул и вышел.

Не удивительно, что Александр все понял. Он умный человек и лояльный, хоть и странноватый. В его голове тоже джунгли. Но, я хочу ему верить и доверять. Мне мало на кого можно опереться, точнее, чувствую я это только в Мише, но заиметь кого-то еще, вполне хорошо.

Когда я спустился к палате Дани, то нашел Матвея у окна, пялившего в него, как в телевизор. Он нервно постукивал пальцем по подоконнику, но стоило мне подойти, то сразу обернулся.

— Долго, — грубо отчеканил он.

— Прости, надо было поговорить.

— Со мной не наговорился? Тц...

— Пошли!

Я схватил его за плечо и потащил к палате.

Мне стало не страшно и я смог переступить порог палаты, оборачиваясь на Матвея. Он же застыл там, словно ему нужно приглашение, как вампиру.

— Идем.

Тимошенко в мгновение побледнел. Я словил себя на том, что вот-вот и его вырвет, от чего ком жалости скопился где-то в груди и вдруг начал давить на сердце.

Я не знаю, нужно ли его заставить зайти. Он приходит сюда каждый день, смотрит через окно, но ни разу не зашел внутрь.

Понимаю его тревогу и сам долгое время не мог решиться. Но, в моей голове и так каша, без происшествия с Даней и меня в принципе не тянуло выходить на улицу.

Все же мысли Матвея только о Дане. Он винит себя, постоянно терзает и явно не собирается останавливаться. Возможно, ему кажется, что он просто недостоин заходить и быть рядом с человеком которому причинил боль.

Я не могу осуждать его страхи. Не имею право винить его, хоть и по-началу хотел. Сейчас я остыл. Устал.

— Почему ты все еще не заходишь? — спросил я, правда не знаю зачем.

— Я... не могу. Это глупо звучит, но... если он умрет, то я не хочу... — его губы дернулись.

— Не хочешь запомнить его таким?

— Да.

— А что, лучше запомнить то, как ты его откачивал?

— Я помню другое, в моей голове он жив.

— Он жив.

— Пока что.

— И будет жить.

Матвей замялся. Он дернулся, еле коснулся ботинками белой черты на полу, отделяющей палату от коридора, а потом, глубоко вздохнул и дернулся отшагнув назад.

— Прости. Не сегодня. Я... прости.

Он мельком глянул за меня и рванул в коридор.

Его извинения были не для меня. Передо мной не за что извиняться и я это знаю.

Я сжал кулаки и медленно повернулся к кровати. Сейчас нервы будто оголились и я услышал все эти мерзкие пикания, которые издавали аппараты.

Даня...

Он был бледным, окруженный капельницами, каким-то шнурами, трубками и странными звуками.

Из носа торчала трубка, она закреплялось за ухо и дальше я не видел куда, точнее не понимал. В шее стоял трахеостома, что подавала воздух и его грудь медленно равномерно поднималась-опускалась.

Лицо блестело, но Даня был побрит, явно сиделка хорошо за ним ухаживала.

Уже прошел почти месяц. Он все еще в коме. Держится, но не просыпается. Сбежал от нас всех и отдыхает... дебил.

Я как-то громко прошел к нему, остановился у окна и облокотился на подоконник, случайно задев локтем что-то твердое. А когда обернулся, увидел пять стеклянных вазочек с букетами цветов, при чем абсолютно разных.

Наверное, Маша приходит сюда иногда...

Взяв стул, я поставил его к кровати, куда-то к ногам, там было единственное свободное место так, чтобы не стояло ничего по разные стороны. Кое как протянул руку и дотронувшись до пальцев друга, аккуратно схватил за них — теплые.

Я очень хочу чтобы он дернул хоть одним пальчиком...

Хоть раз...

— Ну и ну, заставляешь же нервничать. Проснулся бы уже, услышал мою ругань. Не прячься, — пробубнил я.

Атмосфера была какой-то сонной, вязкой... Пока я гладил Данины пальцы, меня вдруг потянуло в сон.

Возможно, увидев друга всё-таки какая-то часть меня успокоилась и наконец-то расслабилась. Сплю я давно плохо, поэтому полное ощущение того, что хочу уснуть — подарок. Тем более в такие темные времена.

Я дал себе слово, что прикрою глаза лишь на пару минут, но в итоге сам того не заметил, как провалился в сон.

Мне снилось, что Даня просыпается, но я знал — это сон. Ведь там за окном было лето, солнце, птицы. В реалии же все иначе — снег, грязь и холод.

Я дернулся, словно провалился в яму и вскочил, будто меня застали спящим на рабочем месте. Стул повалился на пол. Громко, едко громко и я чуть не свернул локтем  вазы.

— Господи...

Сказала вошедшая Маша.

В её руках был букетик цветов обернутый в крафтовую бумагу и прозрачный пакетик с ручками, в котором лежала очередная ваза.

Маша прошла вглубь, глянула на Даню и остановилась передо мной.

— Дашь мне цветы поставить? — спросила она, вскинув бровь.

— Зачем ты нанесла их так много? — я отшагнул в сторону и сложил руки на груди.

— Чтобы когда он проснулся, ему не было одиноко. Александр Алексеевич рассказал, что никто его не посещает, — она отодвинула новый букет и сложив руки на груди, повернулась на меня. — Странно, при том, что у него много, — она показала пальцами кавычки, — «друзей».

— Не вздумай меня в чем-то обвинить, — я начинал раздражаться, но успокоился, когда взгляд переместился на её круглый большой живот.

— Я не обвиняла. Это детский сад. Или вы чувствуете вину?

— Кто «вы»?

— Ты и дебильный Матвей.

— Ничего он не дебильный. Я не буду оправдываться. Было тяжело, но в итоге я здесь.

— Он в коме, с ним надо разговаривать! Меня он не слушает и вряд ли захочет идти на мой голос!

— Я тебя понял, не обязательно повышать голос. Не нервничай. Все хорошо.

Я не хотел с ней спорить. Наверное, сейчас это самое последнее что хочу. Спорить с Машей тяжело, а еще учитывая тот факт, что у нее гормоны шалят... вдвойне тяжко.

Ногой развернув стул, я указал на него и Маша села. Мы таранили друг друга взглядом, явно ощущая взаимное раздражение и только я выдохнул, она затараторила:

— Я хочу чтобы это скорее закончилось! Мне надоело ходить вот так, — она указала на живот. — Надеюсь, как можно скорее он выйдет. Устала. Спина болит, ноги ломит, он шевелится, да так будто хочет раздавить парочку органов. Почему нельзя его вытащить прямо сейчас.

— Если вытаскивать его сейчас, то это плохо. Думаю, сам он не выйдет раньше времени.

— Надоело. Достал этот ребенок. Самое ужасное состояние — это беременность. Я уж лучше никогда в жизни больше не буду заниматься сексом. Стану лесбиянкой. И плевать.

— Прошу тебя, — сколько бы я не подавлял раздражение и злость, но Маша постоянно дает оплеуху с которой смириться не получается. — хватит.

— Я не могу... Все угнетает. И состояние это и осознание. Я постоянно чувствую себя предательницей, но знаю, что со мной ему будет плохо. В последнее время даже задумалась о том, а люблю ли Егора. Понимаешь, — ее голос дрогнул и она повернулась к Дане, кладя руку на одеяло, — он же мне жизнь испоганил. Оторвал от Дани. Привязал на несколько морских узлов, а потом умер. Я его ненавижу. Да... я его очень сильно ненавижу. И если бы были уколы которые стираются память больше чем за пять прошедших дней... то я бы с радостью. Достал все...

— Маш, пожалуйста, потерпи немного. Осталось не больше двух месяцев и ты будешь свободна. Обещаю.

— Я понимаю, — не унималась она, но явно была на грани того, чтобы разрыдаться, потому что голос её безумно дрожал, — я ужасный человек. И Даню обидела и тебя... Господи...

— Все хорошо, я все равно рядом. И если тебе захочется поговорить или побыть с кем-то, то я всегда был есть и буду. Я злюсь, но ты важна мне. Правда. И я приму любое твое решение.

— Любое? — она посмотрела на меня.

— Абсолютно. Не захочешь общаться — я не буду маячить.

— И ты простишь меня?

— Уже простил.

Я слабо улыбнулся. Мне не очень хотелось, но ради Маши смог. Шагнув к ней, я положил руку на её плечо, а потом погладил по голове.

За окном забарабанил дождь. Хмурая погода сгущалась, снег уверенно таял и мир готовился вот-вот встретить первый день весны.

Эта зима была ужасной. Холодной, нервной, напряженной и очень болезненной.

Наверное, я никогда в жизни не уставал так сильно, как этой осенью и зимой. Оказывается, даже эмоции могут выматывать физически.

Маша прерывисто выдохнула, медленно встала и проведя рукой по одеялу, пошла в сторону выхода, оборачиваясь у белой линии.

— Ты будешь замечательным отцом, Сеня. Лучше тебя, правда, не найти. Ты всегда был лучше всех нас и честно говоря, меня берет негодование, почему ты так долго терпел нас. Люблю тебя. И...

Она суетливо расстегнула сумочку и вытащила оттуда белый конверт 

— Деньги, которые Егор мне отдал. Лови. Пока.

Конверт пролетел и приземлился прям на ноги Дани. У меня почему-то пересохло горло и я не смог вымолвить и слово.

Я тоже желаю тебе счастья, Маша. Тоже люблю тебя... Но не понимаю. Я не понимаю вас всех. Вы делаете мне больно.

Стоило Егору умереть, я думал мы наоборот сплотились, но видимо это была видимость. Как будто у стола пропала одна ножка и он какое-то время стоял на трех, пока на него не поставили кружку. Нет больше нашей этой семьи или как мы там друг друга называли. Есть только потерпевшие, знакомые и просто бывшие друзья Егора. Словно каждый по-отдельности дружил с ним, но друг с другом...

Действительно, я не был сильно близок с Машей. Я никогда не был с ней близок. Она была с Егором, а Егор со мной. Это горькая правда.

И будет лучше, если я действительно просто оставлю её. Если захочет, то когда-нибудь... сама придет к нам. Я не такой человек, который будет держать обиду вечно. Не за это.

Всем нам тяжело.

И все мы переживаем потерь Егора по-своему.

Маша ушла.

Я остался там в своих мыслях. Пялился на конверт с деньгами и почему-то не хотел забирать его. Использовать деньги — значит поддаться. Это мой выбор воспитывать ребенка. Я люблю его. И у меня достаточно своих средств, чтобы его воспитать.

Пошарив по тумбе стоящей у противоположной стены, я нашел ручку и написал на конверте: «Дане от Матвея, на новую жизнь». И добавил сердечко, правда потом зачеркнул. Хотя, наверное, Матвей бы написал.

Не знаю почему, но я не чувствую ценности именно этим деньгам. Наверное, потому что они Егоровы. А он должен. Не мне, не Маше, а Дане. Особенно Дане.

Я аккуратно оставил конверт на подоконнике и накрыл его бумажной салфеткой, написав на ней «не трогать». Глупо, но надеюсь, дураки трогать не будут.

Телефон разрывался от сообщений и я потянулся за ним в карман, но не успев вытащить замер.

Даня дернулся. Потом снова и снова, издавая какие-то всхлипы, словно задыхается.

Он пытается вздохнуть.

Сначала я растерялся, но потом нажал на красную кнопку у изголовья и набрал Александру. Не знаю, что сказал, сейчас я боялся, что Даня задохнется от страха.

Его глаза дергались, но он их не открывал. Я хоть и стоял рядом, но не понимал, что делать, поэтому оцепенел, а когда прибежали медсестры и врачи, так вообще еле понял, что от меня хотят.

Я отошел к двери и смотрел на кучу людей, но не понимал, что именно происходит. Кто-то что-то говорил Дане. Другие измеряли его давление, смотрели зрачки, капельницы. Мне на секунду показалось, что в палате человек двадцать, но когда пришел Александр, то все они соединились в две медсестры, одного врача и Александра.

— Ты как? — с улыбкой спросил он у меня.

— Что происходит? Он не умирает?

Сорокин несколько секунд молчал с глупой улыбкой, а потом посмотрел на время и вздохнул.

— Просыпается. Подождешь в коридоре? Буквально минут пять.

— Д-да, конечно.

Он меня практически вытолкнул и закрыл перед носом дверь.

Я сделал несколько шагов назад и откинулся в стену, нервно потирая вспотевшие руки.

Тревога разъедала. Внутри смешались странные чувства: радость и страх. Даня просыпается. Но, что ждет нас дальше? Он был в коме почти месяц.

Господи, если ты есть...

Я сложил ладони вместе и скатился на корточки, утыкаясь лбом в руки.

Если ты есть... пускай все будет хорошо.

Пожалуйста.

— Молишься? — радостно спросил Александр.

Я вскочил и мы отошли к окну.

Голова кружится.

— Ну что там? Как он? Все в порядке?

— Он приходит в сознание, но на это нужно немного времени. Сейчас он во спутанном состоянии. Сам порывается дышать, поэтому сегодня уберут трахеостому, скорее всего вечером и будут наблюдать. Нам остается ждать, когда он полностью очнется и будет понимать, что происходит.

— А так... проблемы, они есть? Вы говорили, что...

— Сложно говорить вот так сразу. У меня пока что сомнения, но я могу предположить, если тебя такое устраивает.

— Конечно. Хоть что-то.

— Тогда остановись, — он положил руку мне на плечо и я только сейчас осознал, что переминался с ноги на ногу.

— Извините.

— Скорее всего, точно я скажу тебе в течении трех-пяти дней. Обычно, когда люди выходят из комы, для них свет кажется очень ярким, как и звуки. Обычно, люди реагирует очень резко и податливо на звуки и свет. Мы начинаем с ними разговаривать и они поворачивают голову, открывают глаза и выискивают источник звука. Сейчас, Даня реагировал лишь тогда, когда мы его трогали. Думаю, будут проблемы со слухом. Я видел многое. Поэтому, даю семьдесят процентов, что нарушения будут. В любом случае, исходя из опыта, обычно это частичная потеря. Инвалидность.

— Это же лечится?

— Это... восстанавливается настолько насколько будет возможно. А так, люди с нарушением слуха носят специальные слуховые аппараты, поэтому он будет полноценно жить. Естественно, после того, как пройдет реабилитацию и лечение. В ближайший месяц он только будет вставать.

Я вздохнул.

— Что мне делать? Остаться здесь?

— Нет, ты останешься у меня дома, забыл? Ужин.

— А Даня?

— Сегодня ему точно не до тебя, нужно отдыхать. Повидаешь его тогда, когда он полностью придет в себя. Договорились?

— Хорошо. Надо сказать Матвею.

— Я ему позвоню. Отдохни. Хватит взваливать на себя столько проблем. Знаешь, как говорят? Нервные клетки не восстанавливаются. И отчасти это правда. В постоянном стрессе, они не восстановятся. Прогуляйся, купи себе перекусить и улыбнись. Он жив. И будет жить. А с последствиями мы разберемся. Верь мне. Я же-е, как там... твой свёкр.

Я закатил глаза. Это действительно рассмешило и улыбка сама поползла вверх.

— Вы супер странный. Спасибо. Вечером увидимся.

— Давай, иди, а то надоедает видеть тебя.

Я снова усмехнулся, махнул доктору рукой и медленно пополз на ресепшн. Даже не воспользовался лифтом, сильно задумался.

Дождь на улице успокоился, правда под ногами каша, но это особо не тревожило. Я шел и шел, и шел. В голове крутились одни и те же мысли. О Дане, о Егоре, о Маше, о Мише. Особенно о Мише. Ужасно скучаю и от предстоящей встречи немного тревожится сердце. Мы давно не виделись и тем более не болтали. Я даже не знаю, как там его рука. У него когда-то должна быть операция, а он молчит.

Пока я шел, то случайно приметил детский магазин и ноги сами повели меня туда. Почему-то захотелось оставить там побольше денег, может даже все отложенное.

На самом деле, я ведь нихрена не знаю. Соски, всякие пеленки... что еще?

Помещение оказалось огромным. Глаза тут же разбежались и меня привлекли машинки в коробках, поэтому, какое-то время я крутился у них и уже подумывал даже что-то купить, но не решился. Рано.

Накручивая круги у полок с игрушками, в итоге забрел в отдел с одеждой и там уже растерялся. А какой размер у младенцев? Как это вычислять? Еще подгузники... я забыл про это.

Начинало казаться, что я идиот подозрительный, стою у одежды, хмурюсь, еще и потею, как гад, пришлось даже расстегнуть куртку.

Не стал ломать голову и выцепил первую попавшуюся консультантку. Молодая девушка, примерно ровесница, мило улыбнулась и машинально поправляя одежду, смотрела на меня. Неловко.

— Извините... у меня просьба.

— Да, слушаю.

— У меня скоро родится сын, а я... в общем я ничего не знаю и у меня есть только кроватка, да эта... как там её... а, комод.

— Вам помочь с покупками?

— Если вам не сложно, то да. Я могу все выбрать и например... заказать доставку.

— Конечно.

— У вас есть дети?

— Нет, но у меня есть младшие братья и сестры, так что я разбираюсь. Не переживайте, это моя работа. С чего начнем?

Я помялся, посмотрел по-сторонам и нервно усмехнулся.

— Я хрен знает.

— Ребенку нужны соски, бутылочки, пеленки, одежда на первое время, подгузники, салфетки, погремушки, постельное белье в кроватку, матрас, если нужен. Так, — она посмотрела по-сторонам, — еще ванночка, банные принадлежности. Гигиенические расходники. Обязательные предметы, например, градусник.

— Мы это все сможем собрать?

— Да, конечно, на какую сумму будем ориентироваться. И да, еще коляска.

— Давайте, как пойдет. Денег мне точно не жалко. Хватит же... там... тысяч двести? Триста?

Она шире улыбнулась и кивнула.

— Давайте начнем с одежды. Предпочтение в цвете есть?

— Нет, просто для мальчика.

Если честно, я лишь кивал. Ничего не понимаю, поэтому полностью положился на мнение девушки. Мне пока что непонятно то, чем отличаются подгузники, почему у них разная цена. Единственное, что меня точно интересовала, так это то, как все это мыть и стерилизовать. Хоть Александр и говорит, что нельзя растить ребенка в стиральных условиях, но соску без контейнера я не куплю. Да и мне из-за всех вопросов впихнули стерилизатор. Поэтому, простите Александр, но Валя будет расти в полной чистоте.

— Мама будет кормить ребенка грудью?

— Нет, его мать только родит, а растить буду я. Поэтому я и попросил помощи.

— Я поняла. Если не секрет, вы придумали имя? У меня есть идея.

— Валентин.

— Как насчет прищепки для соски с деревянными бусами? У нас можно составить на прищепке имя ребенка.

— Это прикольно. Давайте, тем более, мы вроде все.

— Да, прищепка и оформляем доставку.

— Отлично.

***

К дому я подошел с чувством собственной победы. Хоть и вышла кругленькая сумма, но я доволен.

В воздухе витал легкий весенний запах и подниматься на пятый этаж не хотелось, поэтому я сел на сокол скамейку, о чем пожалел. Это было глупо.

Когда Валя родится, наверное, мне станет легче. Может быть, к этому времени я найду все ответы и успокоюсь. В принципе, мне нужно будет сконцентрироваться на его жизни, взрослении, становлении, как личности.

Наверное, больше пока что ничего важнее нет. Никого... разве что Миша. Но, ставить его рядом с сыном бесполезно, это разные чувства и ощущения.

— Здравствуй, Сенечка, — дружелюбно поприветствовала соседка Мила, держа в руках два пакета с продуктами.

Я сразу же подскочил и вежливо взял их.

— Здравствуйте. Пакеты у вас тяжелые.

— Спасибо, что помогаешь. Как твои дела? Давно тебя не видела.

Мы медленно поднимались по лестнице. Мила шла впереди, еле поднимая ноги, а я не спеша волочился сзади.

— Все нормально. Как ваши? Как здоровье?

— Немного болят ноги, но в целом отлично. Недавно уехали внуки. Было очень шумно, но такое счастье, эх.

— У вас много внуков?

— Пять в общем. Самому старшему уже пятнадцать, а младшей девочке только годик.

— Круто.

Когда мы остановились у её дверей, она не позволила уйти так просто, а практически силой загнала пить с ней чай.

Я больше люблю кофе, но согласился даже на успокаивающую, как там она сказала, ромашку.

Пока Мила раскладывала продукты по полкам в холодильнике, я с голодухи схомячил несколько оладьев, которые она для меня подогрела. Действительно, аппетит приходит во время еды.

— Ты не спеши, кушай, — улыбалась она, усаживаясь напротив.

— Спасибо, это очень вкусно. Я был безумно голодным.

— Ты всегда можешь прийти и перекусить. Я готовлю каждый день, не люблю двухдневную еду.

— Егор тоже это не любил.

— Да, он меня к этому и подтолкнул. Ладно, что обо мне. Рассказывай о себе. Интересно же.

Она заинтересовано сложила руки в замок и положила на них подбородок.

— Даже не знаю, что рассказать. Как будто много всего произошло и происходит.

— О чем-то очень важном расскажи, поделись со старухой.

— Ам... я был в больнице у друга, он лежал в коме и вот проснулся. Потом зашел в детский магазин, — она нахмурилась, — купил всякого.

— Ох, бедный твой друг. Какие-то несчастья тебя окружают. Хорошо, что теперь он в порядке. Значит, можно расслабиться. А на счет детского магазина не поняла.

— Ага... Не знаю даже, как именно это рассказать.

— Делись же.

— Одна девушка должна родить где-то через месяца два или меньше, в общем в апреле. Это ребенок Егора, он умер, а девочка не будет воспитывать мальчика. А вот я буду. Сегодня мучал консультанта в детском магазине, купил все, послезавтра доставят. Завтра вечером буду собирать мебель.

— Воу...

— Так что, — на выдохе сказал я, — вот такие новости. Я пока что ничего не понимаю. Надеюсь, интернет поможет мне не погубить младенца.

— Не переживай, я все расскажу тебе. Ты только спрашивай и в принципе проси помощи. Как в ИСН отнеслись к этому? Все хорошо?

— Да, нормально, но отпуск мне вряд ли дадут. Повезло с тем, что работаю я не постоянно.

— Если что, я помогу тебе. Правда. Знаю не понаслышке, как тяжело растить детей одной. Мой муж умер, когда я родила самого младшего ребенка. Так что не стесняйся — проси.

— Спасибо, это очень ценно. Извините, я пойду домой. Еще раз спасибо, особенно за еду, я действительно был голодный. И за добрые слова тоже спасибо.

— И тебе спасибо за пакеты.

— Научить вас заказывать продукты?

— Я умею, просто люблю гулять.

Мила хорошая женщина и явно хорошо относилась к Егору, что он делал в ответ. И его слова о том, что плевать на неё, неужто это правда... Не хочу в это верить.

Когда я вышел, то у двери стоял мужчина в синей форме с эмблемой «Доставкин». Он явно стучался ко мне и уже готов был сбежать, но тут попался я.

— Вы ко мне?

— Видимо. Посылка для вас.

— Для меня?

— Арсений Лис?

— Да, это я. Что за посылка?

— Извините, но подробностей я не знаю. Будете забирать?

— Ага.

— Распишитесь здесь, пожалуйста.

Он протянул бумагу и ручку. Я расписался под своим именем и забрал небольшую коробку, сразу же ныряя в квартиру.

На автомате её потряс — ничего не стучит.

Какой же я идиот. Если бы там была бомба, то пятый этаж взлетел бы моментально.

Скинув одежду в прихожей, я на ходу разорвал коробку, а уже на кровати, вытряс содержимое на кровать. Оттуда вывалился синий ежедневник и маленькая прозрачная пластмассовая коробочка с флешкой.

Сердце в мгновение за колотилось. Не нужно брать дураком, чтобы понять от кого это.

Ежедневник Егора...

Дрожащими руками я еле как смог открыть его, пролистнул все пустые страницы и лишь на середине было это — те строки.

«Если честно, я думаю, что нахожусь на проклятой поляне, во мраке, окруженный густым черным лесом. Склоняя голову, хочу попросить прощения, но знаю, что не имею ни малейшего права на искупление своих грехов.

Тебе не нужно понимать меня, чтобы разобраться в том, что происходит. Я сам дам тебе ответы в той мере в которой посчитаю нужно.

Прошло достаточно времени. Если ты не провел это время с большей пользой, то твоя дурость удивительна.

Вероятно, такой неугомонный человек, как ты, будет искать ответы на вопросы которых, возможно и не существует. В этом и вся твоя прелесть. Ты существуешь лишь в нужное время, а в остальном плывешь.

Возможно, тебя мучает вопрос — почему все так?

Потому что я захотел этого и большей причины не нужно.

Перестань пытаться думать и усложнять. Я никогда не мыслил сложно или хаотично. Как говорится: «Краткость — сестра таланта...».

Я склонен делать то, что захочу и в этом суть моей жизни.

У всего наступает конец. Хочешь ты этого или нет. И всегда все будет так, как тебе не хочется. Не жди ничего лучшего — живи настоящим. Балансируй, падай, снова вставай, но не оборачивайся.

Давить на жалость и выдавливать слезу — не моё. Но, я могу быть честным.

И вот моя правда.

Не надо искать меня — я мертв.

Не надо думать обо мне — я не вернусь.

Я врал тебе.

Врал себе.

И если бог есть, то мы с тобой не встретимся.

Во всяком случае — конец.

Мы больше никогда не встретимся.»