Глава 13. Прядь на память

Цитата: «Коллекционеры бывают разные. Кто-то собирает марки, кто-то — монеты, кто-то — чужие мучения. У прокурора Сана были ножницы и пустая коробка. И он не собирался останавливаться.»

---

В подвале прокуратуры время остановилось.

Алекс сидел на том же стуле, с разбитым пальцем, с простреленной ногой, которая успела онеметь и теперь напоминала о себе глухой, пульсирующей болью. Кровь на снегу давно высохла, превратившись в коричневые пятна на полу. Лампы горели тускло, лампа керосиновая — та самая, единственная, кидала жёлтые блики на лица стен, покрытых сыростью.

Он закрыл глаза и попытался представить, что он не здесь. Где угодно — в операционной двадцать шестого года, в своей квартире с котом, даже в госпитале Вероники — там хотя бы пахло карболкой, а не страхом.

Но запах страха был везде. Липкий, сладковатый, как испорченное мясо.

«Не отключайся, — приказал он себе. — Смотри, слушай, запоминай. Каждая деталь может спасти.»

Он услышал шаги за дверью. Тяжёлые, неспешные — Сана. Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула, и прокурор вошёл.

На этот раз он был без пистолета. В руках он нёс деревянный поднос, на котором лежали ножницы. Обычные, портновские — длинные, с изогнутыми лезвиями и чёрными ручками. Рядом — маленькая картонная коробка, из тех, в которых хранят пуговицы или лекарства.

— Продолжим, — сказал Сан, ставя поднос на стол.

Алекс посмотрел на ножницы, потом на коробку. Внутри похолодело.

— Что это? — спросил он.

— Инструмент, — ответил Сан, закрывая дверь. — И место для хранения.

— Для хранения чего?

Сан улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз — осталась на губах, как шрам.

— У каждого следователя есть свои методы. Кто-то ведёт журналы. Кто-то — фотографирует. Я собираю пряди. — Он подошёл к столу, открыл коробку. Внутри аккуратными рядами лежали свёрнутые косичкой волосы — разные по цвету и длине. Одни светлые, другие тёмные, третьи седые. — Память о тех, кто проходил через эту комнату. Некоторые ушли отсюда живыми. Некоторые — нет. Но волосы остались.

Алекс смотрел на эту коллекцию и чувствовал, как внутри закипает тошнота.

— Ты больной ублюдок, — сказал он тихо.

— Возможно, — Сан не обиделся. — Но больные ублюдки иногда добиваются правды. А правда, Алекс — или как тебя там на самом деле — нужна мне больше, чем твои комплименты.

— Меня зовут не Алекс.

— Всё равно. — Сан взял ножницы, щёлкнул лезвиями. — Отвечай на вопросы. Четыре вопроса. Если ответишь честно — я, может быть, отстригу только одну прядь. Если соврёшь...

Он взял левой рукой за волосы Алекса, поднес ножницы к виску.

— Если соврёшь — я буду резать, пока не останется лысина. А потом начну резать в другом месте.

Алекс сжал челюсть. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле.

— Задавай, — выдохнул он.

Сан отпустил его волосы, выпрямился. Ножницы положил на стол, взял блокнот и карандаш.

— Вопрос первый. Кто ты?

— Человек без памяти, — ответил Алекс.

— Имя?

— Не помню.

— Профессия?

— Мне снятся врачи. Возможно, я был санитаром.

Сан записал. Без эмоций.

— Вопрос второй. Откуда ты взялся в Сеуле?

— Меня сбила машина. Я очнулся в госпитале.

— Где ты был до этого?

— Не помню.

— Ещё один город? Другая страна?

— Не знаю. Я ничего не помню. Меня ударило по голове.

Сан кивнул, записал.

— Вопрос третий. Кто тебя прятал после госпиталя?

Алекс замер. Это был опасный вопрос. Если он скажет правду — подставит Рена и Минхо. Если соврёт — Сан может проверить.

— Не помню, — сказал он.

— Не помнишь, кто тебя украл из койки?

— Я был без сознания.

— Тэ Ён — это имя тебе ничего не говорит?

— Нет. — Алекс соврал. Соврал плохо — голос чуть дрогнул. Сан заметил.

— Ладно. — Он что-то пометил в блокноте. — Вопрос четвёртый. Зачем ты здесь? Зачем пришёл в этот город?

— Я не приходил. Меня привезли.

— Кто?

— Не помню.

Сан вздохнул. Положил блокнот, снова взял ножницы.

— Ты врёшь, — сказал он спокойно. — Каждый второй ответ — ложь. Я это чувствую. У тебя есть шанс признаться.

— Я говорю правду, — ответил Алекс. — Насколько могу.

Сан не ответил. Он подошёл к Алексу сзади, взял в левую руку прядь волос на затылке, а правой — щёлкнул ножницами. Щёлк — и прядь упала на пол.

Алекс вздрогнул. Не от боли — от унижения.

— Первая, — сказал Сан. — У меня их много. Я могу собрать целую голову.

— Зачем тебе это?

— Потому что когда человек теряет волосы — он теряет часть себя. А когда теряет часть себя — становится сговорчивее. — Сан поднял прядь с пола, аккуратно свернул в косичку и положил в коробку, где лежали другие. — Семьдесят три пряди, — сказал он с гордостью. — Семьдесят три человека. Ты будешь семьдесят четвёртым. Запомни этот номер.

Алекс смотрел на коробку. Почти осязаемо понял, что эти волосы — память о тех, кто кричал здесь, кто умолял, кто ломался. И он мог стать следующим.

— Ты маньяк, — прошептал он.

— Я прокурор, — поправил Сан. — Разница только в том, что мне платят за это жалованье.

Он снова взял ножницы, подошёл сбоку, выбрал другую прядь — на виске, ближе к уху. Алекс зажмурился. Щёлк — волосы посыпались на плечо.

— Вторая. Отвечай на вопросы.

— Я ответил, — выдохнул Алекс. — Я сказал всё, что знал.

— Не всё, — Сан перешёл на другую сторону. — Ты знаешь, кто такой Минхо.

— Не знаю.

— Знаешь. Он приходил к тебе в подвал. Разговаривал. Ты лечил его людей.

— Я никого не лечил. Я рукодел. Зашивал раны.

— Ты хирург, — твёрдо сказал Сан. — Это видно по рукам. У тебя руки хирурга. Такие руки я видел у полевых врачей. Но ты лучше. Гораздо лучше.

— Спасибо, — горько усмехнулся Алекс. — Приятно слышать перед тем, как меня остригут на лысо.

Сан не улыбнулся. Он подошёл спереди, взял чёлку, приподнял. Алекс смотрел на ножницы в двух сантиметрах от своих глаз.

— Отвечай, — сказал Сан. — Кто тебя оперировал? Кто сделал этот шов на твоей груди?

— Мне было пять лет. Я не помню.

— Врёшь.

— Не вру. — Голос Алекса задрожал. — Меня оперировали в детстве. Я не знаю, кто был врачом. Но это было очень давно. И не в этой стране.

Сан опустил ножницы.

— Не в этой стране? — переспросил он. — Ты иностранец?

— Я не помню.

— Американец? Европеец? Русский?

— Я кореец. — Это было правдой. Алекс знал, что он этнический кореец. — Я родился в Корее. Но не здесь. Не в это время.

Сан нахмурился. Последняя фраза прозвучала странно даже для него.

— Что значит «не в это время»? — спросил он.

Алекс понял, что сморозил глупость. Потом понял, что ему всё равно. Уже всё равно.

— Ничего, — сказал он. — Забудь.

Сан не забыл. Он взял ножницы, щёлкнул ещё раз — отрезал прядь надо лбом, у самой корней. Алекс почувствовал, как холодный металл коснулся кожи.

— Третья, — сказал Сан. — Осталось немного. Хочешь, останусь только состригать? Или перейдём к другим инструментам?

Он кивнул на стол, где лежали иглы и молоток.

Алекс молчал. В горле пересохло, в глазах защипало — от страха, от бессилия, от того, что он ничего не мог сделать.

«Где же вы? — подумал он. — Минхо. Рен. Кто-нибудь.»

---

В этот момент за стеной, на первом этаже здания прокуратуры, началась суета.

Три машины с погашенными фарами остановились в переулке в двух кварталах от входа. Люди Рена рассредоточились по позициям — кто-то у парадного входа, кто-то у чёрного хода, кто-то на крыше соседнего дома, наблюдает.

Рен сидел в центральной машине, с картой на коленях. Рядом — Минхо, бледный, с горящими глазами. Сзади — Лукас, который сжимал в руках старенький немецкий автомат и нервно улыбался.

— План такой, — сказал Рен, чертя пальцем на карте. — Тэ Ён со своей группой заходит через чёрный ход, отвлекает охрану. Лукас — через крышу, спускается по лестнице и открывает дверь подвала. Я и Минхо — через парадный, но не раньше, чем охрана будет связана.

— А если стрельба? — спросил Лукас.

— Если стрельба — отходим. Но я надеюсь обойтись без жертв. — Рен посмотрел на Минхо. — Нам нужен живой Алекс. И желательно — живой Сан. Мёртвый прокурор — это смертный приговор для всех нас.

— Сан заслужил смерть, — прошептал Минхо.

— Возможно. Но не сегодня. — Рен спрятал карту. — Всем запомнить: никакой самодеятельности. Взяли парня, вышли, разошлись. Вопросы?

— Когда? — спросил Минхо.

— Сейчас. Тэ Ён, давай сигнал.

Тэ Ён, который сидел в соседней машине, включил фары на секунду — и выключил. Сигнал был подан.

Люди двинулись.

---

Тэ Ён взломал дверь чёрного хода плечом — дерево треснуло, замок вылетел. Внутри коридора было темно, пахло мазутом и старой бумагой. Часовой — молодой парень в форме военной полиции — только открыл рот, чтобы крикнуть, как получил удар в челюсть и осел на пол.

— Вяжите его, — шепнул Тэ Ён своим людям.

Двое бесшумно связали охранника, заклеили рот пластырем.

— Лестница вниз? — спросил один.

— Там, — кивнул Тэ Ён, показывая в конец коридора. — Идите тихо. Сан не должен услышать.

Они двинулись.

---

Лукас на крыше чувствовал себя неуютно. Ветер дул в лицо, снег таял на ресницах, а внизу, в чёрном провале, виднелась дверь на лестничную клетку. Он открыл её монтировкой — без усилий, замок был ржавым и старым.

— Есть вход, — прошептал он в рацию.

— Жди, — ответил голос Рена. — Сначала Тэ Ён отвлечёт.

Лукас присел на корточки, сжимая автомат. В голове крутились стихи — чужие, которые он услышал от Тэ Ёна.

«На снегу чернеет ворон, словно уголь на бинтах...»

— Заткнись, — сказал он себе. — Сейчас не время.

Но стихи не замолкали.

---

В подвале Сан подошёл к Алексу с последней прядью.

— Четвёртая и последняя, — сказал он. — Если ты ответишь на мой последний вопрос честно — я оставлю тебе волосы. Хотя бы то, что осталось.

— Какой вопрос? — прошептал Алекс.

— Ты влюблён в Минхо?

Алекс замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Вопрос был настолько неожиданным, настолько личным и неуместным, что он не знал, что ответить.

— Что? — переспросил он.

— Ты слышал. — Сан подошёл ближе, ножницы блеснули в свете лампы. — Я видел, как ты на него смотрел, когда он входил. Я видел, как он смотрел на тебя. Это не просто «доктор и пациент». Не просто «пленник и тюремщик». Вы смотрите друг на друга как...

— Заткнись, — выдохнул Алекс.

— Как влюблённые идиоты, которые не могут признаться даже себе, — закончил Сан. — Так что? Влюблён?

Алекс открыл рот, чтобы соврать. Сказать «нет», отрезать, закрыть тему. Но вместо этого из горла вырвался смех — нервный, истерический, почти плач.

— Какое это имеет значение? — спросил он. — Я в подвале у психопата, который коллекционирует волосы. Мне прострелили ногу. Я не знаю, выживу ли до утра. А ты спрашиваешь меня о любви?

— Это имеет значение, — спокойно ответил Сан. — Потому что если ты влюблён — у тебя есть слабое место. А если у тебя есть слабое место — ты сдашься быстрее.

— Ты больной, — повторил Алекс.

— Прокурор, — поправил Сан.

Он поднял ножницы, чтобы отрезать четвёртую прядь — на этот раз с макушки, там, где волосы были самыми густыми.

— Отвечай, — сказал он.

— Я не знаю, — прошептал Алекс. — Я не знаю, любовь это или нет. Мне страшно. И тепло одновременно. Я хочу быть рядом с ним, и я хочу сбежать от него. Я боюсь его, и я доверяю ему. Я не знаю, что это. Может, любовь. Может, безумие.

Сан опустил ножницы. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удовлетворение, то ли разочарование.

— Достаточно, — сказал он.

Он всё равно отрезал прядь — коротко, у самых корней. Алекс почувствовал, как волосы падают на плечо, как холодный воздух касается открытой кожи на макушке.

— Четвёртая, — сказал Сан, кладя прядь в коробку. — Ты семьдесят четвёртый. Я запомню.

Он повернулся к столу, чтобы убрать ножницы.

В этот момент дверь подвала взорвалась.

Не буквально — дверь вылетела с петель от удара. В проёме стоял Тэ Ён, за ним — Лукас с автоматом, а позади — ещё четверо людей Рена.

— Стоять! — заорал Сан, хватаясь за пистолет, который лежал на столе. Но Тэ Ён был быстрее. Он прыгнул вперёд, выбил пистолет из рук прокурора ударом кулака, схватил его за горло и прижал к стене.

— Тихо, — сказал Тэ Ён, сжимая пальцы. — Или я сверну тебе шею.

Сан хрипел, болтал ногами в воздухе, но не мог вырваться.

Лукас подбежал к Алексу, перерезал верёвки ножом.

— Живой?

— Почти, — прохрипел Алекс. — Нога.

— Вижу. — Лукас взвалил его на плечо. — Идти можешь?

— Постараюсь.

Тэ Ён сделал резкое движение — Сан потерял сознание и обмяк на полу.

— Берите парня и уходим, — скомандовал Тэ Ён. — У нас две минуты, пока не подоспело подкрепление.

Люди Рена быстро обыскали подвал — забрали оружие, бумаги со стола, коробку с прядями. Коробку Тэ Ён сунул в карман — потом, как трофей.

Алекс опирался на Лукаса, хромал, но шёл. В голове мутилось, нога пульсировала, но он знал — только не отключаться. Только дойти.

В коридоре их встретил Минхо.

Он стоял с пистолетом в руке, на его лице застыла маска холода, но когда он увидел Алекса — маска треснула. Он бросился к нему, подхватил с другой стороны, почти отнял у Лукаса.

— Я держу, — сказал Минхо. — Иди вперёд.

Лукас кивнул и побежал к выходу.

— Ты как? — спросил Минхо, ведя Алекса по коридору.

— Жить буду, — ответил Алекс. — Но волосы жалко.

— Что он сделал?

— Отрезал прядь. Сказал, что коллекционирует.

Минхо выругался — длинно, смачно, с такими словами, которые Алекс даже не знал.

— Я убью его, — сказал Минхо. — Когда-нибудь. Обязательно.

— Не сегодня, — ответил Алекс. — Рен не разрешил.

— Рен не бог.

— Он умнее тебя.

— Спорим?

Они вышли на улицу. Ночь обдала холодом, снег летел в лицо. Машины ждали с заведёнными моторами.

Минхо помог Алексу забраться на заднее сиденье, сел рядом, захлопнул дверцу.

— Всё, — сказал он в рацию. — Уходим.

Машины рванули с места.

Алекс откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Нога болела, голова кружилась, на затылке не хватало волос, палец саднил. Но он был жив. Свободен.

Минхо сидел рядом. Их плечи соприкасались — через пальто, через усталость, через кровь.

— Спасибо, — прошептал Алекс, не открывая глаз.

— Не за что, — ответил Минхо.

И положил руку на колено Алекса. Сверху. Тихо, почти невесомо.

Алекс не убрал ногу. Минхо не убрал руку.

Так они ехали в темноте — молча, через разбитый город, через войну, через смерть.

И это было громче любых слов.