Глава 14. Тишина

Цитата: «Иногда наказание — не тюрьма и не пуля. Иногда наказание — это когда тебя отстраняют от дела, а твой враг остаётся на свободе, и ты ничего не можешь с этим сделать.»

---

Госпиталь Святой Марии встретил их запахом карболки и криками.

Машина влетела во двор, даже не заглушив мотор. Минхо выскочил первым, на руках вытащил Алекса из салона — тот уже почти не соображал, голова моталась, на губах запеклась кровь.

— Врача! — заорал Минхо, вбегая в приёмный покой. — Живо!

Дежурная медсестра — не Вероника, другая, молодая с испуганными глазами — выбежала навстречу.

— Что случилось?

— Огнестрельное. Нога. Пуля внутри. — Минхо уложил Алекса на каталку. — Он теряет кровь.

— Доктора Ли нет до утра! — всплеснула руками сестра.

— Позови Веронику. Быстро.

Через три минуты Вероника уже была в операционной — заспанная, растрёпанная, но с холодными руками профессионала. Она посмотрела на рану, на лицо Алекса, и её глаза расширились.

— Тот самый парень? — спросила она у Минхо.

— Тот самый. Работай.

— Я медсестра, а не хирург.

— Сегодня ты хирург. — Минхо взял её за плечи, заглянул в глаза. — Вытащи пулю. Он нужен мне живым.

Вероника выдохнула, кивнула. Натянула перчатки — грязноватые, но других не было. велела другой медсестре готовить инструменты.

Алекс лежал на столе, прикусив кожаную полоску, чтобы не кричать. Его ногу разрезали — быстро, почти грубо, но Вероника знала, что делает. Она работала в военных госпиталях, видела и не такое. Пинцетом искала пулю, зажатую между мышцами.

— Есть, — сказала она через пять минут. — Глубоко, но кость цела.

Железный комочек звякнул о металлический лоток. Алекс выдохнул — и потерял сознание. Вероника промыла рану спиртом, зашила — грубо, не так красиво, как сделал бы Алекс сам, но достаточно, чтобы остановить кровь.

— Всё, — сказала она, снимая перчатки. — Повязку менять два раза в день, следить за температурой. Если начнёт гноиться — привозите обратно.

Минхо кивнул, взял Алекса на руки — тот был лёгким, почти невесомым, бледным как бумага — и понёс к машине.

Вероника смотрела им вслед, вытирая руки о передник.

— Береги его, — сказала она тихо. — Такие руки, как у него, война не прощает.

Минхо не обернулся.

---

Дом, куда Минхо привёз Алекса, стоял в тихом переулке на окраине, подальше от складов и чайной лавки. Маленький, деревянный, с черепичной крышей и старой сакурой во дворе.

Рен приказал: «Парня надо спрятать. Сан будет искать. Пусть живёт у тебя — там его никто не найдёт.»

Минхо не спорил. Он вообще никогда не спорил с Реном, но в этот раз был даже рад.

Он занёс Алекса в дом, положил на футон в дальней комнате. Зажег керосиновую лампу, постелил чистое бельё — то, что хранилось на полках для гостей, которых никогда не было.

— Ты меня слышишь? — спросил он, поправляя подушку.

Алекс открыл глаза — мутные, усталые.

— Где я?

— Дома. У меня.

— У тебя есть дом?

— Оказывается, да. — Минхо усмехнулся. — Спи. Завтра поговорим.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

Алекс лежал, смотрел в потолок — деревянный, с балками, похожий на потолок в доме Сухо. Пахло здесь старой древесиной, ладаном и ещё чем-то — запахом, который он не мог определить. Может, сам Минхо так пах. Холодом и табаком.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

---

Пока Алекс спал, в другом конце Сеула шёл другой разговор.

Сана привезли в кабинет начальника прокуратуры в наручниках. Двое здоровенных охранников втолкнули его внутрь и пристегнули к стулу. Начальник — старик с седыми усами, в потрёпанном костюме и с лицом, которое видело три войны, — сидел за столом и пил чай.

— Ким Сан, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты в курсе, что натворил?

— Я исполнял свои обязанности, — ответил Сан, выпрямив спину. — Я задержал подозрительного иностранца. Он сбежал при помощи бандитов.

— Он сбежал, — старик поставил чашку, — потому что ты, как последний идиот, устроил за ним погоню со стрельбой, прострелил ему ногу, утащил в подвал и пытал. Ты хоть представляешь, какой шум поднялся?

— Шум? — Сан усмехнулся. — В городе, где каждый день убивают десятки людей?

— Речь не о людях. — Начальник встал, подошёл к Сану вплотную. — Ты перешёл черту. Ты отключил отопление и свет в двух кварталах, когда устроил эту гонку. Ты повредил коммуникации. Ты стрелял по гражданской машине — да, мы выяснили, она числится за юридическим лицом, но это не твоё дело. Ты ворвался в чужой подвал, который, кстати, не является официальным местом содержания задержанных. И ты, мать твою, использовал ножницы, чтобы вырезать волосы у человека, который не был осуждён судом.

— У меня была информация, что он шпион.

— У тебя были фантазии. — Старик сел обратно, взял папку, кинул на стол. — Доклады из госпиталя. Этот парень — врач. Он спас жизнь американскому советнику неделю назад. Американцы очень довольны. Если они узнают, что наш прокурор чуть не убил их спасителя — нам крышка.

Сан побледнел.

— Откуда американцы?

— А ты думал, мы не проверяли? — Старик вздохнул. — Парень лечил раненых в лагере для беженцев под Инчхоном. Американский врач подтвердил, что это его пациент. — (Здесь небольшая ложь, но начальник Сана был хорошим политиком.) — Иностранец, да. Но не шпион. Без документов — да. Но война, чёрт возьми. У половины беженцев нет документов.

— Что теперь? — спросил Сан. Голос его звучал глухо.

— Ты отстранён на четыре месяца. — Старик пододвинул бумагу с гербовой печатью. — Подпиши.

— Четыре месяца?

— Мог быть расстрел. Не жди благодарности.

Сан схватил ручку, подписал. Кровь отлила от лица, руки дрожали.

— Я был прав, — прошептал он. — Он не тот, за кого себя выдаёт.

— Мне плевать, кто он. — Старик забрал бумагу. — Мне важно, чтобы прокуратура не выглядела стаей мародёров. А ты, Сан, устроил цирк. Иди домой. Сиди тихо. Через четыре месяца вернёшься — если, конечно, не пристрелят до этого.

Охранники отстегнули наручники, вывели Сана из кабинета.

В коридоре он прислонился лбом к холодной стене и долго стоял так, не двигаясь. В голове крутилась одна мысль: «Я найду его. Через четыре месяца — найду. И тогда уже никто не остановит.»

Но до четырёх месяцев было ещё далеко.

---

Утро в доме Минхо было тихим.

Сквозь тонкие стены пробивался серый свет — солнце не могло пробить тучи. Алекс открыл глаза и долго смотрел на деревянный потолок, вспоминая, где он находится, что случилось.

Нога болела — глухо, но терпимо. Палец, в который Сан втыкал иглу, распух и пульсировал. На затылке не хватало волос — он потрогал, ощупал неровные края.

«Коллекционер хренов,» — подумал он.

Вошёл Минхо. В домашнем — тёмные брюки, серая рубашка с закатанными рукавами, волосы не зачёсаны назад, а падают на лоб. Без костюма, без пиджака, без пальто он выглядел моложе. И… по-другому. Доступнее, что ли.

— Ты как? — спросил Минхо, ставя на пол тазик с водой и чистые тряпки.

— Жить буду, — ответил Алекс. — Нога болит. Палец — тоже.

— Покажи.

Минхо сел на край футона, взял руку Алекса, осмотрел палец. Кивнул сам себе, достал из кармана маленькую баночку с мазью — какую-то лекарственную, пахнущую дёгтем.

— Это от воспаления, — сказал он. — Терпи.

Он начал накладывать мазь, аккуратно, почти невесомо, водил пальцем по распухшей коже. Алекс смотрел на его руки — сильные, с тонкими пальцами, с серебряным кольцом на мизинце. Руки, которые держали пистолет. И которые сейчас были такими осторожными.

— Ты не обязан это делать, — тихо сказал Алекс.

— Знаю, — ответил Минхо, не поднимая головы.

— Тогда почему?

Минхо закончил мазать, убрал баночку в карман. Посмотрел на Алекса — прямо, в глаза, без привычной холодной маски.

— Потому что ты нужен мне. Живой и здоровый.

— Нужен для дела? — Алекс прищурился.

Минхо не ответил. Взял тряпку, смочил в воде, начал обтирать лицо Алекса — лоб, щёки, губы. Вода была тёплой, почти горячей, и от этого прикосновения по телу разливалось странное, непривычное тепло.

— Для дела, — повторил Минхо. — Для дела тоже. Ты хороший врач. Рен не хочет тебя терять.

— А ты?

Минхо замер на секунду. Потом продолжил обтирать — шею, ключицы, которые виднелись из-под ворота рубахи.

— Я тоже, — сказал он. — Не хочу тебя терять.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как чирикают воробьи за окном — удивительно, но они чирикали, несмотря на войну.

Алекс закрыл глаза. Чувствовал, как Минхо меняет повязку на ноге, как пальцы касаются голени, щиколотки. Всё правильно, всё медицински. Но почему-то сердце стучало чаще.

— Я раньше никогда не был в твоём доме, — сказал Алекс, чтобы нарушить эту странную, тягучую паузу.

— Потому что я никого не вожу сюда.

— А меня привёз.

— Рен попросил.

— Ты мог отвезти меня на склад. Или в госпиталь.

— Мог, — согласился Минхо. — Не захотел.

Он закончил с повязкой, отодвинулся, встал. Алекс открыл глаза — Минхо стоял в проёме двери, спиной к свету, и лицо его было в тени.

— Отдыхай, — сказал он. — Еда будет через час.

Он вышел. Алекс остался один.

Лежал, трогал пальцами край простыни, слушал, как за стеной Минхо гремит кастрюлями — варит рис, наверное. Гремит неумело, как человек, который не привык готовить.

«Для дела, — вспомнил Алекс. — Не для дела. Не только.»

Он улыбнулся — впервые за много дней — и уснул с этой улыбкой.

---

В джаз-баре «Голубая кошка» Анна разливала виски троим посетителям. Рен сидел за столиком, потягивал напиток, смотрел на сцену, где пианист играл что-то медленное.

Лукас и Тэ Ён сидели за соседним столиком. Тэ Ён читал Лукасу стихи — тихо, стесняясь. Лукас слушал, положив голову на руку, и улыбался.

— Ты знаешь, — сказал Лукас, — что в тебе удивительного?

— Что? — спросил Тэ Ён.

— Ты большой, страшный, ломаешь двери плечом — и пишешь стихи. Такое сочетание бывает раз в жизни.

— Может, раз на войну, — поправил Тэ Ён.

— На войне тоже бывает любовь, — ответил Лукас и переплёл свои пальцы с пальцами здоровяка.

Тэ Ён не убрал руку. Только покраснел.

Рен посмотрел на них, усмехнулся. Взял телефон — старый, армейский — набрал номер.

— Минхо? Как он?

— Спит, — ответил Минхо. — Нога зашита. Температуры нет.

— Хорошо. Сиди с ним. Сан отстранён на четыре месяца. Он теперь не опасен.

— Пока.

— Пока. — Рен помолчал. — Ты как?

— Нормально.

— Ты не выспался. Глаза красные.

— Спасибо, мамочка, — съязвил Минхо. — Я в порядке.

— Я не про порядок. — Рен затянулся сигаретой. — Я про то, что ты не спал всю ночь, сидел рядом с ним.

Минхо молчал.

— Тэ Ён, — позвал Рен. — Отведи Лукаса домой. И не вздумай целоваться на углу.

— Слушаюсь, босс, — буркнул Тэ Ён, вставая.

Лукас рассмеялся, взял здоровяка за руку, и они вышли.

Анна подошла к столику Рена, села напротив, закурила.

— Ты их не боишься? — спросила она.

— Кого?

— Лукаса и Тэ Ёна. Они... нестандартные. Война не любит нестандартных.

— Война не любит никого. — Рен поставил пустой бокал. — А мне плевать, кто с кем спит. Лишь бы дело делали.

— Ты циник.

— Я реалист.

— Одно и то же, — вздохнула Анна.

За окном светало. Война не кончилась. Но в эту минуту, в этом подвальном баре, пахнущем джазом и надеждой, можно было сделать вид, что она кончилась.

Хотя бы на час.

---

Домой Алекс и Минхо вернулись через четыре дня.

Алекс уже ходил, опираясь на палку, которую Минхо выстругал из старой швабры. Нога заживала, палец прошёл. Только голова была странной — не хватало волос на затылке и макушке, но он надел шапку и не парился.

— Сан отстранён, — сказал Минхо, когда они вошли в дом. — На четыре месяца.

— И что это значит?

— Это значит, что ты в безопасности. Пока.

— А потом?

— Потом посмотрим. — Минхо помог Алексу сесть на стул. — Может, война кончится раньше. Может, Сан не вернётся. Может, мы уедем.

— Уедем? Куда?

Минхо пожал плечами. Налил чай — себе и Алексу.

— Есть места, где нет войны. Острова. Горы. Деревни, которые патрули не находят. — Он поставил чашку перед Алексом. — Если захочешь.

— А ты?

— А что я?

— Ты поедешь? — Алекс смотрел на него в упор.

Минхо замер. Поправил воротник — привычка, которая выдавала его волнение.

— Поеду, — сказал он. — Если позовёшь.

Алекс взял чашку, отпил. Чай был горячим, горьковатым, пах дикими травами.

— Зову, — сказал он.

— Тогда поедем, — ответил Минхо.

За окном начал таять снег. Капало с крыши. Весна была ещё далеко, но где-то далеко, за разрушенными домами, за линией фронта, за четырьмя месяцами тишины, она всё же была.

Они сидели в маленьком доме, пили чай, и никто не знал, что будет завтра.

Но сегодня, в эту минуту, этого было достаточно.