Глава 12. Молоток и иглы

Цитата: «Прокурорский кабинет — это такая же дыра, как и бандитский подвал. Отличие только в том, что здесь тебя пытают именем закона, а там — именем денег. Результат один: ты либо говоришь, либо умираешь.»

---

Джаз-бар «Голубая кошка» жил своей ночной жизнью. После выступления Анны зал опустел наполовину — остались только свои, те, кому некуда было спешить, кому война не давала спать по домам.

Анна сидела в своём углу за столиком, обитом потёртым бархатом, и пила тёплый джин с водой. Напротив расположился Сухо — художник пришёл не один, Лукас куда-то отлучился, оставив их вдвоём.

— Ты редко заходишь ко мне без компании, — сказала Анна, поглаживая край бокала длинным пальцем с идеальным маникюром. — Что случилось?

— Ничего, — пожал плечами Сухо. — Просто хотел поговорить. О жизни. О войне. О том, что будет после.

— После не будет ничего, — Анна усмехнулась, выпустила дым через нос. — После будет новая война. Или голод. Или эпидемия. Страна разорвана пополам, Сухо. Через мой бар каждую неделю переправляют людей на север и на юг. Родственников, которые по разные стороны линии фронта. Знаешь, сколько из них возвращаются?

— Нисколько, — тихо ответил Сухо.

— Единицы. — Анна затушила сигарету. — Но они всё равно идут. Потому что любовь сильнее пуль. Глупые, правда?

Сухо смотрел на неё. В тусклом свете красного абажура Анна казалась старше своих лет — морщинки у глаз, седина в чёрных волосах, которую она тщательно закрашивала. Ей было двадцать четыре, но выглядела она на тридцать пять.

— Ты так и не сказала мне, — произнёс Сухо, — откуда ты взялась. До войны. До этого бара.

— А ты не спрашивал.

— Спрашиваю сейчас.

Ана откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Хорошо. — Она говорила медленно, словно вытаскивала слова из глубокого колодца. — Родилась я в Пхеньяне. Отец был музыкантом, мать — певицей. В сорок пятом, когда пришли русские, отец сказал: «Надо уезжать». Мы перебрались в Сеул. Здесь он открыл этот бар — тогда он назывался «Красный дракон». Через год отец умер — сердце. Мать повесилась через месяц. Осталась я одна, с долгами и с баром, который вот-вот должны были отнять.

— И ты не отдала.

— Не отдала. — Анна усмехнулась. — Я нашла людей, которые дали денег. Потом я нашла людей, которые дали оружие. Потом я нашла людей, которые дали власть. Теперь бар — моё убежище. Здесь меня не тронут ни бандиты, ни прокуроры. Здесь я — королева.

— Ты переправляешь людей через границу, — сказал Сухо. — Зачем?

— Затем, что я не могу смотреть, как умирают те, кто мог бы жить. — Анна наклонилась вперёд, понизила голос. — Я не святая, Сухо. Я беру за это деньги. Много денег. Но иногда — бесплатно. Для тех, у кого нет денег, но есть любовь. Я была когда-то такой же. Глупой. Влюблённой.

— И что случилось?

— Его убили. — Анна взяла новый бокал, плеснула джина. — Северокорейский патруль на границе. Перерезали горло, как барану. С тех пор я не влюбляюсь. Я только помогаю другим влюблённым не повторить мою ошибку.

Сухо молчал. Он смотрел на её руки — тонкие, сильные, с идеальными ногтями, но на костяшках были старые шрамы. Дралась, видимо. Не раз.

— А ты? — спросила Анна, переводя взгляд на Сухо. — Кто ты, художник? Почему прокурор охотится за твоими портретами?

— Я не знаю, — честно ответил Сухо. — Я просто рисую тех, кого вижу во сне. Мне кажется, что они настоящие. Что они где-то есть. Один из них — тот парень, светловолосый — оказался здесь. В Сеуле. Его сбила машина. А потом он исчез.

— Ты ищешь его?

— Я ищу ответы. — Сухо поставил бокал, не допив. — Почему я вижу то, чего не видел никто? Почему эти люди приходят ко мне во сне? Может, я сумасшедший.

— Может, ты пророк. — Анна пожала плечами. — Война меняет людей, Сухо. Кто-то начинает видеть будущее. Кто-то — прошлое. Кто-то — как я — просто пытается выжить.

— А как ты выживаешь?

— Я работаю. — Анна улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Я слушаю. Я запоминаю. И я никогда не влюбляюсь. Это рецепт долгой жизни.

Сухо хотел что-то сказать, но в этот момент в бар влетел Лукас.

Он был не один. Рядом с ним, смущённый и растерянный, стоял Тэ Ён — огромный здоровяк, поэт в душе убийцы. На лице Тэ Ёна читалось что-то странное: детское смущение, смешанное с неловкостью.

Лукас ухмылялся, как кот, который съел канарейку.

— А вот и мы, — объявил он, подталкивая Тэ Ёна к столику.

— Что здесь происходит? — насторожилась Анна.

Лукас плюхнулся на стул напротив Тэ Ёна, положил руки на стол. Его пальцы — тонкие, ловкие — нащупали руку здоровяка, погладили.

— Мы просто общаемся, — сказал Лукас, невинно хлопая глазами. — Тэ Ён рассказывал мне стихи. Очень трогательные, между прочим.

— О чём стихи? — спросил Сухо, наблюдая за этой парой с растущим удивлением.

— О том, как страшно быть большим и сильным, когда внутри все плачут. — Лукас погладил ладонь Тэ Ёна, и тот не убрал руку. — Поэт, а не бандит.

Тэ Ён покраснел. Буквально — стал малиновым, как варёный рак. Он попытался отодвинуться, но Лукас держал крепко.

— Я не... мы не... — забормотал здоровяк.

— Мы флиртуем, — спокойно закончил Лукас. — Просто флиртуем. Тэ Ён говорит, что никогда не пробовал. Я решил показать ему, как это бывает.

— Как это бывает? — переспросил Сухо.

— Приятно. — Лукас подмигнул. — Вот так.

Он наклонился и чмокнул Тэ Ёна в щёку. Тот замер, как поражённый молнией. Глаза расширились, рот приоткрылся. Он выглядел так, будто его ударили мешком с песком.

— Во имя... — начал Сухо.

В этот момент из-за угла выскочил Рен.

Он был в своём чёрном костюме, взъерошенный, с горящими глазами. Банчан — так его называли свои — обвёл взглядом зал, остановился на Лукасе и Тэ Ёне, и его лицо вытянулось.

— Что. Ты. Делаешь. — Голос Рена упал до шёпота — от этого он звучал ещё страшнее.

— Ничего, босс, — выдохнул Тэ Ён, вырывая руку из ладони Лукаса. — Мы просто... обсуждали стихи.

— Стихи? — Рен перевёл взгляд на Лукаса. — Ты, мелкий жулик, морочишь голову моему человеку?

— Я не морочу, — Лукас не испугался. — Я ухаживаю.

Рен схватил его за шиворот, приподнял над стулом.

— Ещё раз увижу тебя рядом с Тэ Ёном — скручу голову красным узлом. Понял?

— Понял, — прохрипел Лукас, но в глазах его плясали черти.

— Опусти его, — спокойно сказала Анна, не поднимаясь с места. — Это мой бар. Здесь не дерутся, если я не разрешаю.

Рен посмотрел на неё. Секунду, другую. Потом разжал пальцы. Лукас шлёпнулся на пол, встал, отряхнулся.

— Не ушибся, — сказал он весело. — Кожа толстая.

Сухо выдохнул, потирая виски. Всё это было слишком безумно. Художник, который видит сны. Анна, которая переправляет людей через границу. Лукас, который флиртует с бандитом-поэтом. Война, чёрт бы её побрал, всех смешала в одну кучу.

Он не знал, что самое безумное ещё впереди.

---

Подвал прокуратуры пах сыростью, мышами и страхом.

Сан привязал Алекса к стулу — грубому, деревянному, со сломанной спинкой. Ноги примотал верёвкой к ножкам, руки — за спиной. В раненой ноге пульсировала боль — пуля застряла в мышце, но кость, кажется, была цела. Кровь уже не текла так сильно — самодельный жгут из тряпки, который Алекс успел наложить по дороге, сработал.

Но сейчас Алекс был не в больнице. Он был в кабинете пыток.

Сан стоял напротив, за столом, на котором были разложены инструменты. Молоток — массивный, с чёрной резиновой ручкой. Иглы — десяток, разных размеров, от тонких, как волос, до толстых, вязальных. Рядом — бутылка спирта, тряпки, щипцы.

— Уютно у тебя, — сказал Алекс, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не хватает только кушетки.

— Молчи, — ответил Сан, не повышая голоса. — Ты здесь не для острот. Ты здесь для того, чтобы говорить правду.

— Я говорю правду. У меня амнезия. Я ничего не помню.

— Я не верю, — отрезал Сан. — Ты знаешь, кто ты. Ты знаешь, откуда пришёл. И ты расскажешь мне это. Сегодня. Здесь.

Он взял молоток, повертел в руках. Свет керосиновой лампы скользнул по металлу, оставляя блики.

Алекс смотрел на молоток — и внутри всё холодело. Он вспомнил истории пациентов, которые попадали в руки палачей. Он знал, что молотком разбивают пальцы. Иглами колют под ногти. Спиртом прижигают раны.

— Зачем тебе это? — спросил Алекс, сглотнув. — Я не враг. Я не шпион. Я не северянин.

— А кто ты? — Сан положил молоток на стол, взял иглу. — Докажи.

— Я не могу.

— Значит, будешь страдать.

Сан подошёл ближе, наклонился. Взял руку Алекса — правую, ту, которая не была ранена — и задрал рукав. Предплечье было чистым, без татуировок, без родимых пятен.

— Как тебя зовут? — спросил Сан.

— Не помню.

— Где ты родился?

— Не помню.

— Кто ты по профессии?

Алекс замолчал. Он не хотел говорить про медицину. Если Сан узнает, что он врач — он заставит лечить своих, потом отдаст военным, потом... потом будет только хуже.

— Не помню, — повторил он.

Сан вздохнул. Воткнул иглу под ноготь указательного пальца.

Алекс заорал.

Боль была нечеловеческой — острой, пульсирующей, раскалённой. Он дёрнулся, но верёвки держали крепко. Игла вошла на полсантиметра, остановилась. Сан не убирал руку.

— Где тебя оперировали? — спросил он спокойно, как будто ничего не произошло.

— Я... не... помню... — прохрипел Алекс, сжимая зубы так, что они скрипели.

— Ещё раз подумай.

— Не помню, мать твою! — закричал Алекс. — Убей меня — не помню!

Сан вытащил иглу. На кончике блестела капелька крови. Алекс выдохнул, закрыл глаза. В голове плыло, ночь кружилась перед лицом.

— Ты упрямый, — сказал Сан. — Это хорошо. Упрямые живут дольше. Но когда я возьмусь за молоток — ты заговоришь.

— Не заговорю, — выдохнул Алекс.

— Заговоришь. Все заговаривают. — Сан положил иглу на стол, взял полотенце, вытер руки. — У тебя есть время подумать. Я вернусь через час. Если ты расскажешь всё — я, может быть, отпущу тебя в больницу. Если нет...

Он кивнул на молоток.

— Если нет — ты уйдёшь отсюда на своих двоих. Но с руками, которые больше не будут держать скальпель.

— Я не держу скальпель, — прошептал Алекс.

— Врёшь, — улыбнулся Сан. — Я видел твои руки. Они знают инструмент. Я выясню, какой.

Он вышел, хлопнув дверью.

Алекс остался один. Сидел, сжимая окровавленный палец, и пытался не заплакать от боли и ужаса.

В подвале было холодно, сыро, темно. Где-то капала вода.

«Минхо, — подумал Алекс. — Пожалуйста. Пожалуйста, найди меня. Я не выдержу этого снова. Я не выдержу...»

Но Минхо был далеко. Или нет.

---

Минхо бежал по улицам, перепрыгивая через воронки, в спешке, не чувствуя холода.

Разбитая машина осталась позади. Он добежал до центра за пятнадцать минут — пусть лёгкие горели огнём, пусть костюм промок от пота и снега. Он влетел в «Голубую кошку» через чёрный ход, сбив с ног охранника.

— Рен! — крикнул Минхо, вылетая в зал. — Рен!

Все головы повернулись к нему. Рен — у столика, с сигарой. Тэ Ён и Лукас — немного в стороне. Сухо. Анна.

— Что случилось? — Рен встал, выронив сигару.

— Сан. Прокурор. — Минхо почти задыхался. — Он взял Алекса. Выстрелил в ногу, связал, увёз. На допрос.

— Когда? — Рен подошёл ближе.

— Полчаса назад. Может, час. Я добежал пешком. — Минхо провёл рукой по лицу — пот смешался со снегом. — Мы были в машине, он погнался, прострелил колесо, выстрелил в Алекса, когда тот бежал.

— Он жив?

— Был жив, когда я последний раз видел. — Минхо схватил Рена за лацканы пиджака. — Ты должен мне помочь. Твои люди, твои связи. Мы должны найти его, пока Сан не...

— Не начал допрос, — закончил Рен.

— Да.

Тишина в зале стала ватной. Анна подошла ближе, обняла себя руками.

— Прокурорский участок на улице Тэпханно, — сказала она. — В подвале. Я слышала, у него там камера для допросов.

— Откуда знаешь? — спросил Минхо.

— Трое моих клиентов прошли через неё. Двое не вернулись. — Анна зажгла новую сигарету. — Третий вернулся без языка. Он не смог рассказать, что там. Но сказал, что Сан любит иглы. И молоток.

Минхо побелел.

— У нас нет времени, — сказал он Рену. — Собирай людей.

— А план? — Рен не двигался.

— План такой: мы врываемся туда, забираем Алекса и уходим. Всё.

— Ты спятил. Это прокуратура. Там военная полиция, охрана, автоматчики. — Рен покачал головой. — Мы не солдаты, Минхо. Мы преступники. Нас расстреляют на месте.

— Мне плевать, — тихо сказал Минхо. — Ты не видел, как он спасал ту девочку. Ты не видел его глаза. Он не отсюда, Рен. Он чужой. И он не заслуживает умирать в подвале у Сана от игл под ногтями.

Рен смотрел на него долго. Взвешивал. Потом кивнул.

— Тэ Ён, — позвал он. — Собирай людей. Десять человек. Оружие. Машины. Выезжаем через десять минут.

— Есть, босс, — ответил Тэ Ён и исчез за дверью.

— Я с вами, — сказал Лукас, вставая.

— Ты не мой человек, — отрезал Рен.

— Зато я должник Алекса. Он спас Сан Хо. Твоего человека. — Лукас посмотрел ему в глаза. — Плюс, я знаю чёрный ход в прокуратуру. В позапрошлом году меня туда водили на допрос. Я запомнил каждую дверь.

— Вы все сумасшедшие, — вздохнул Рен. — Ладно. Иди. Но если умрёшь — не пеняй.

— Не умру, — усмехнулся Лукас. — Я живучий.

Минхо уже был у двери.

— Спасибо, — сказал он Анне. — За информацию.

— Не благодари, — ответила она. — Просто привези его обратно живым. Я хочу сама на него посмотреть. Такой... из другого времени. Интересно.

Минхо кивнул и выскочил в ночь.

Через десять минут три машины с погашенными фарами двинулись к зданию прокуратуры.

Впереди сидел Минхо и сжимал пистолет так, что костяшки побелели.

«Держись, Алекс, — думал он. — Я иду. Я всегда буду приходить, когда ты зовёшь. Даже если не слышу.»

В подвале Алекс всё ещё сидел на стуле, сжимая разбитый палец, и молился.

Не богам — времени.

Чтобы оно не кончилось раньше, чем он успеет сделать главное. Что именно — он не знал. Но чувствовал: главное ещё впереди.

И Минхо был частью этого главного.