Глава 5. Тот, кто решает

Цитата: «Судьба — это не богиня с повязкой на глазах. Судьба — это человек с пистолетом в кармане и пустым взглядом. И она всегда выбирает за тебя.»

---

Подвал пах сыростью, старыми тряпками и потом.

Алекс сидел на кушетке, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел на пятно плесени в углу. Пятно было похоже на карту — материки и океаны, только все перевёрнутые. Он разглядывал его уже, наверное, час. Или два. В подвале время текло иначе — густо, медленно, как смола.

Жар отступил. Не полностью — во рту всё ещё было сухо, а ладони горели, но сознание прояснилось. Он мог думать. Мог вспоминать. Мог планировать.

Тэ Ён спал на полу, подложив под голову свёрнутую куртку. Храпел — тихо, почти по-детски, сворачиваясь в клубок, хотя ростом был под метр девяносто. Алекс смотрел на него и думал: «Странный человек. Мог убить меня по дороге. Мог бросить умирать. Вместо этого прочитал стихи.»

Но Тэ Ён был не главным. Главный — тот, кого называли Реном. Сухой, спокойный голос. Пальцы, которые ощупали шрам на груди. Взгляд, который взвешивал каждое слово, даже если слова ещё не были произнесены.

«Рен решит, жить мне или умереть,» — подумал Алекс. — «И у меня нет ничего, кроме одной истории. Истории про потерю памяти.»

Он знал, что ложь — это искусство. Чем меньше деталей, тем правдоподобнее. Нельзя переигрывать. Нельзя путаться. Самое главное — самому поверить в то, что говоришь. Хотя бы на минуту.

— Ты не спишь, — раздался голос Тэ Ёна.

Алекс вздрогнул. Здоровяк лежал с открытыми глазами и смотрел на него из темноты.

— Не могу.

— Боишься?

— Да, — честно ответил Алекс.

Тэ Ён сел, почесал затылок. Движения у него были медленными, грузными, как у сытого медведя.

— Рен не садист, — сказал он неожиданно. — Он не будет пытать просто так. Он хочет знать, кто ты. Скажешь правду — отпустит. Скажешь правду, но плохую — может, прикончит. Скажешь ложь — поймёт. И тогда точно прикончит.

— А если я не знаю правды?

— Значит, найдёшь. — Тэ Ён зевнул. — У тебя есть ещё час. Может, два. Рен всегда приходит утром. С первыми петухами.

Алекс опустил голову. Руки дрожали — не от страха, от слабости. Организм боролся с инфекцией, и пока, кажется, побеждал. Но без антибиотиков это была битва на истощение.

«Я хирург, — подумал он. — Я должен был оперировать. Спасать. А вместо этого я сижу в подвале у бандита и придумываю легенду, чтобы не убили.»

Он горько усмехнулся. Никто не учил его этому в медицинской академии.

Тэ Ён снова уснул. Через десять минут захрапел.

Алекс остался один со своей историей.

«Я потерял память. Меня сбила машина. Я не помню ни имени, ни прошлого. Это правда, чёрт возьми. Я правда не помню, как очутился здесь. Только не помню потому, что я из другого времени, а не потому, что ударился головой.»

Но говорить о времени нельзя. Не сейчас. Не здесь.

— Меня зовут... — прошептал он в темноту. И запнулся.

Придумать имя. Самое простое. Ким? Пак? Ли? Ли — хорошо. Распространённая фамилия. А имя? Мин? Джун? Хён?

— Ли Хён, — сказал он вслух. И тут же покачал головой. — Слишком просто. Слишком как по учебнику.

Тэ Ён заворочался. Алекс замолчал.

Время тянулось. Сырость пробирала до костей. Где-то наверху, за железной дверью, раздавались шаги — глухие, редкие. Алекс прислушивался к ним, как к музыке.

«Если выживу, — пообещал он себе. — Если выживу, я найду способ вернуться. Или хотя бы помогу тем, кто здесь. Своими руками. Своими знаниями.»

Но сначала нужно было выжить.

Он закрыл глаза и начал повторять легенду как молитву: «Меня зовут... я не помню. Меня сбили. Я ничего не помню. Только боль. Только тьму.»

К петухам он почти поверил в это.

---

С первыми лучами солнца, которые не проникали в подвал, но заставили петь петухов где-то за стенами склада, Рен спустился вниз.

Алекс услышал шаги за дверью — уверенные, спокойные, неспешные. Лязгнул засов. Дверь открылась, и в подвал хлынул свет керосиновой лампы, которую Рен держал в руке. Тени заметались по стенам, как испуганные звери.

Тэ Ён вскочил мгновенно — сон как рукой сняло. Вытянулся, кивнул.

— Босс.

— Выйди, — сказал Рен, не глядя на него. — Жди наверху.

Тэ Ён покосился на Алекса, потом на Рена, потом быстро вышел, закрыв за собой дверь. Засов лязгнул снаружи.

Они остались вдвоём.

Рен повесил лампу на крюк в потолке, сел на табурет напротив кушетки, сложил руки на коленях. Рассматривал Алекса долго, молча. Как рассматривают картину в музее — внимательно, без спешки, оценивая каждую деталь.

— Ты выглядишь лучше, — сказал наконец Рен. — Жар спал?

— Спасибо. — Голос Алекса сел, но звучал ровно. — Да, спал.

— Не благодари. Я не лечил тебя из сострадания. — Рен постучал пальцем по колену. — Ты для меня — информация. Живая информация ценнее мёртвой. Но ненамного.

Алекс молчал. Взгляд Рена давил, как груз на плечах.

— Тебя зовут? — спросил Рен.

— Не помню.

— Где ты родился?

— Не помню.

— Кто ты по профессии?

Алекс замер. Это был первый вопрос, на который он мог ответить правду. Или ложь. Но правда — «я хирург» — прозвучала бы как приговор. Слишком ценно. Слишком опасно.

— Я... — начал он и запнулся. — Кажется, я работал с лекарствами. Или с больными. Я помню запах карболки. И кровь.

Он выбрал правду, но урезанную, спрятанную за «кажется».

Рен прищурился.

— С лекарствами? — переспросил он. — Значит, ты из аптеки? Или из госпиталя?

— Может быть. — Алекс опустил глаза. — Я правда не помню, господин. Меня сбила машина. Врач в госпитале сказал — амнезия. Я не знаю, кто я, откуда, как здесь оказался. Я... я боюсь.

И это не было ложью. Он действительно боялся.

Рен молчал долго. Лампу начало потрескивать — масло выгорало. Тени на стенах дрожали.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, ты не врёшь. Но мне нужно знать, откуда у тебя этот шрам, — он кивнул на грудь Алекса. — Такие швы не делают в Корее. Не делают в Японии. Даже американцы так не умеют. Где тебя оперировали?

— Не помню, — повторил Алекс.

— Удобная у тебя болезнь, — усмехнулся Рен. — Ничего не помню, ничего не знаю. Как младенец. — Он поднялся с табурета, прошёлся по подвалу. Шаги его гулко отдавались от каменных стен. — Ты знаешь, что тебя ищет прокурор?

Сердце Алекса пропустило удар.

— Прокурор?

— Ким Сан. Молодой, принципиальный, сраный идеалист. — Рен остановился, повернулся к Алексу. — Он был в госпитале сегодня утром. Ты уже исчез. Теперь он ищет тебя. И когда найдёт — а он найдёт, упрямый баран — у тебя будет меньше шансов выжить, чем у меня.

— Почему? — Алекс не понял.

— Потому что прокуроры в этой стране не любят странных людей без документов. Особенно если эти люди появились из ниоткуда. Для Сана ты — шпион. Или диверсант. Или американский агент. Любой из этих вариантов заканчивается расстрелом.

Алекс почувствовал, как внутри холодеет. Не от температуры — от понимания.

— А для вас? — спросил он тихо. — Для вас кто я?

Рен посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Для меня ты — загадка. А загадки надо разгадывать. — Он подошёл к двери, постучал — три удара. — Тэ Ён! Спускайся.

Дверь открылась. Тэ Ён вошёл, встал у стены, сложив руки на груди.

— Останешься с ним, — приказал Рен. — Я приведу Минхо. Пусть посмотрит.

— Минхо? — Тэ Ён удивился. — Зачем?

— Затем, что я устал от загадок. — Рен взял лампу со стены. — Если Минхо скажет, что парень врёт — мы его допросим по-настоящему. Если скажет, что говорит правду — я решу, что с ним делать.

— А если Минхо скажет, что парень опасен? — спросил Тэ Ён.

Рен уже выходил. Обернулся на пороге.

— Тогда он умрёт. — И закрыл дверь.

Засов лязгнул. Керосиновая лампа осталась висеть на крюке — теперь единственный источник света.

Алекс выдохнул. Стылый воздух обжёг лёгкие.

— Кто такой Минхо? — спросил он у Тэ Ёна.

Тэ Ён посмотрел на него странно — почти сочувственно.

— Глаза нашего босса, — сказал он. — Правая рука. Он видит людей насквозь. Никто ещё не соврал Минхо и не остался безнаказанным.

— И как он это делает?

— Чутьё. Кошачье. — Тэ Ён сел на пол. — И опыт. Минхо не доверяет никому. И никогда не ошибается.

— А если я правда ничего не помню?

— Тогда, может, он тебе поверит. — Тэ Ён пожал плечами. — Или нет. Минхо верит только фактам. А фактов у тебя нет.

Алекс закрыл глаза. Голова снова закружилась — от слабости, от страха, от бессилия.

«Минхо, — повторил он про себя. — Минхо. Почему это имя мне кажется знакомым?»

И снова, как в бреду, перед глазами всплыло лицо. Острые скулы. Холодный прищур. Человек, которого он никогда не видел, но который снился ему в будущем.

«Может быть, мы встретимся раньше, чем я думаю,» — подумал Алекс.

И не ошибся.

---

Джисан ненавидел приходить к Рену.

Не потому, что боялся. С Реном можно было разговаривать. Рен не бил без причины. Но место, где Рен принимал людей — задняя комната чайной лавки «Лунный двор» — всегда пахло опасностью. Тяжёлой, маслянистой, как запах пороха после выстрела.

Джисан вошёл через чёрный ход, как велели. Постучал — три коротких, пауза, два длинных. Дверь открыл молчаливый охранник, которого Джисан никогда раньше не видел. Широкоплечий, с плоским лицом и пустыми глазами.

— Жди, — бросил охранник и ушёл куда-то вглубь.

Джисан остался в коридоре. Стены были обшиты тёмным деревом, на полу — старые циновки. Пахло чаем и табаком. Из-за двери доносились приглушённые голоса — Рен с кем-то говорил. Джисан не стал подслушивать. Уши здесь были лишними.

Через пять минут дверь открылась, и вышел... никто. Комната оказалась пуста. Джисан перешагнул порог.

Рен сидел за столом, листая какие-то бумаги. На столе — телефон, пепельница, чашка с остывшим чаем.

— Джисан, — сказал Рен, не поднимая головы. — Садись.

Джисан сел на стул напротив. Стул был низким, неудобным — специально, чтобы посетитель чувствовал себя неуверенно. Джисан знал этот трюк. Но всё равно поёжился.

— Что узнал? — спросил Рен.

— Прокурор Сан был в госпитале сегодня утром. — Джисан говорил быстро, чётко, как докладывал всегда. — Искал того парня, которого сбил грузовик. Не нашёл. Поднял шум. Допрашивал медсестру Веронику. Она ничего не сказала — по крайней мере, официально. Но после его ухода она звонила Лукасу. А Лукас...

— Я знаю Лукаса, — перебил Рен. — Дальше.

— Лукас встречался с художником Сухо. Они обсуждали портрет того парня. Портрет, который Сан изъял. — Джисан помолчал. — Сухо говорит, что видел этого парня во сне. Ещё до того, как его сбила машина.

Рен поднял голову. В его глазах зажглось что-то — любопытство, смешанное с подозрением.

— Во сне? — переспросил он.

— Да. Сухо рисует людей, которых видит во снах. Говорит, они сбываются. Всегда. — Джисан понизил голос. — Многие думают, что он сумасшедший. Но я проверял. Три его портрета — те люди умерли через неделю после того, как он их нарисовал. А один — пропал без вести.

Рен задумался. Барабанил пальцами по столу. Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три.

— Что ещё?

— Прокурор Сан объявил негласный розыск. — Джисан достал из кармана сложенный листок, положил на стол. — Его приметы. Светлые волосы, бледная кожа, шрам на груди. Если кто-то увидит такого — обещает вознаграждение.

Рен взял листок, пробежал глазами, хмыкнул.

— Пятьсот тысяч. Щедро. — Он вернул листок Джисану. — Спрячь. И продолжай следить за прокурором. Если он приблизится к нашим складам — сразу мне.

— Понял, босс.

— Иди.

Джисан встал, уже направился к двери, но Рен окликнул:

— Подожди.

Джисан замер.

— Тот парень... — Рен посмотрел на него исподлобья. — Ты его видел? В госпитале?

— Нет, — ответил Джисан. — Но слышал о нём. Вероника говорит, он странный. Говорит на непонятном языке. И у него шрам, которого не может быть.

— Почему?

— Она сказала: «Такой шрам оставляет только очень дорогой хирург. У нас таких нет».

Рен кивнул, отпуская.

Джисан вышел, стараясь не топать. В коридоре охранник проводил его до чёрного хода и закрыл за ним дверь.

Джисан вышел на улицу. Утро было серым, мутным. Снег перестал, но лужи стояли ледяные. Он закурил — дрожащими руками, хотя на улице было не так холодно.

«Странный парень, — подумал он. — Сны, прокурор, шрамы... Чёрт, впутался я в это дело. Хуже, чем с тем грузом из Инчхона.»

Он затянулся, выпустил дым в небо и пошёл прочь.

---

Сухо стоял у окна своего ателье и смотрел на пустую улицу.

В руке он держал кисть — старую, с облезлой ручкой, которую не выпускал уже час. На мольберте перед ним был чистый лист. Белый, как снег за окном. Белый, как лицо того человека из сна.

— Ты так и будешь стоять? — спросил Лукас из кресла в углу.

Он сидел, закинув ногу на ногу, и чистил ногти маленьким перочинным ножиком. Улыбался — своей обычной, ангельской улыбкой, которая не вязалась с тем, что он делал на улице. Сегодня утром Лукас успел ограбить двух торговцев на рынке и помочь старушке перейти дорогу. Всё до завтрака.

— Не могу, — ответил Сухо. — Рука не поднимается.

— Потому что боишься?

— Потому что не знаю, что рисовать. — Сухо отложил кисть, потёр лицо. — Он мне больше не снится. С той ночи, как его сбила машина — ни разу.

Лукас отложил ножик, подошёл к мольберту, посмотрел на пустой лист.

— Может, он умер? — предположил он. — Или умирает.

— Нет. — Сухо покачал головой. — Я бы почувствовал. Он жив. Просто... пропал.

— Говорят, его забрали из госпиталя. Ночью. — Лукас говорил небрежно, словно обсуждал цену на рис. — Прокурор сегодня был, поднял кипиш. Вероника мне звонила. Сказала, что парня украли.

— Украли? — Сухо повернулся к нему. — Кто?

— Не знаю. Может, люди Рена. Может, другие. — Лукас пожал плечами. — В этом городе каждый хочет что-то украсть. Война, знаешь.

Сухо молчал. Потом подошёл к столу, выдвинул ящик, достал смятый листок — тот, на котором были нарисованы только глаза. Тот, который Лукас подобрал с пола. Разгладил ладонью.

— Он не умрёт, — сказал Сухо твёрдо. — Я его нарисую. Снова.

— Зачем? — удивился Лукас.

— Потому что если я его нарисую — значит, он жив. — Сухо взял чистый лист, положил на мольберт, взял уголь. — А если жив — я должен знать, где он.

Лукас вздохнул, вернулся в кресло, снова взял ножик.

— Ты сумасшедший, — сказал он беззлобно. — Ладно. Рисуй. А я пойду узнаю, кто украл твоего призрака.

— Ты знаешь, где искать?

— У меня есть одна зацепка. — Лукас спрятал ножик в карман и подмигнул. — Тэ Ён. Его видели у госпиталя вчера вечером. А Тэ Ён не ходит по больницам просто так.

Сухо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Будь осторожен, — сказал он. — Люди Рена не любят любопытных.

— А я не люблю людей Рена. — Лукас встал, натянул пальто. — Круг замкнулся.

Он вышел, хлопнув дверью.

Сухо остался один. Он смотрел на чистый лист, на уголь в руке, и чувствовал, как внутри поднимается что-то — не страх, не надежда. Предчувствие.

Он начал рисовать.

---

Прокурор Ким Сан стоял в пустой палате госпиталя Святой Марии и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Койка была пуста. Простыни — смяты, на подушке — тёмное пятно, то ли кровь, то ли грязь, то ли след от чужой головы. На полу — окурок. Чей-то, не пациентский — пациенты не курят в палатах, а если и курят, то не такие папиросы. Крепкие, армейские.

Сан обернулся к медсестре — не к Веронике, её сегодня не было, к другой, молодой, с испуганными глазами.

— Где пациент? — спросил он тихо. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

— Его... его забрали, — заикаясь, ответила медсестра. — Ночью. Мы не видели кто. Он просто... исчез.

— Исчез? — Сан усмехнулся. — Из госпиталя с переломанными рёбрами? В январе? У вас тут что — ангелы летают?

Медсестра молчала, теребя край передника.

Сан подошёл к окну, выглянул. Внизу, на улице, стояла его машина — старенький «Виллис», который ему выделили из городского автопарка. Шофёр курил, прислонившись к капоту.

— Кто дежурил ночью? — спросил Сан, не оборачиваясь.

— Вероника Пак.

— Где она?

— Дома. У неё сегодня выходной.

Сан повернулся, посмотрел на медсестру в упор. Та побледнела.

— Передайте Веронике, — сказал он медленно, — что завтра в девять утра я жду её в своём кабинете в прокуратуре. С объяснениями. И чтобы без фокусов.

— Я... я передам, — прошептала медсестра.

Сан вышел из палаты. Шёл по коридору, считая шаги. Раз-два-три-четыре... Двадцать семь шагов до лестницы. Потом вниз, потом на улицу.

«Кто украл парня? — думал он. — Бандиты? Армейская разведка? Северяне?»

Любой вариант был плох. Но хуже всего — если парень исчез сам. Потому что это означало бы, что он не просто жертва. Он — игрок. А игроков Сан ненавидел.

Он сел в машину, хлопнул дверцей.

— В прокуратуру, — бросил шофёру.

Машина завелась, чихнула и поехала по разбитой дороге. Сан смотрел в окно на серые дома, на грязный снег, на людей в потрёпанной одежде — и чувствовал, как внутри закипает злость.

«Я найду тебя, — пообещал он неизвестному парню. — Хоть под землёй выкопаю.»

---

Минхо вошёл в чайную лавку «Лунный двор» ровно в полдень.

Он был в своём обычном чёрном костюме, с иголочки, волосы зачёсаны назад, на мизинце серебряное кольцо. От него пахло дорогим одеколоном и холодом. Он всегда так пах — как морозный воздух, даже в помещении.

Рен ждал его в задней комнате. На столе — свежий чай, пар поднимается над чашкой. Пепельница пуста. Рен не курил, когда ждал важного разговора.

— Садись, — сказал Рен, указывая на стул.

Минхо сел. Не стал поправлять воротник — не нервничал. Пока.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — спросил Рен.

— Знаю, — ответил Минхо. — Из-за парня из госпиталя.

— Да. — Рен отодвинул чашку, сложил руки на столе. — Этой ночью Тэ Ён забрал его. Он сейчас в подвале на складе.

Минхо не удивился. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты хочешь, чтобы я его проверил, — сказал он. Это был не вопрос.

— Ты мои глаза. Твоё чутьё ни разу не подводило. — Рен смотрел прямо в глаза Минхо. — Я хочу знать, кто он. Врёт или нет. Опасен или нет. Стоит ли его держать... или стоит избавиться.

— А прокурор? — спросил Минхо. — Сан его ищет.

— Пусть ищет. — Рен усмехнулся. — К тому времени, как он найдёт склад, парень или заговорит, или уже будет в земле.

Минхо помолчал. В комнате было тихо — только часы тикали на стене.

— Что ты хочешь услышать от меня? — спросил он.

— Правду. — Рен подался вперёд. — Какую бы правду ты ни увидел — скажи. Даже если она мне не понравится.

— А если я не пойму? Если он окажется чистой доской?

Рен откинулся на спинку стула.

— Тогда я решу сам. Посмотрю на него, поговорю ещё раз. И приму решение. — Он помолчал. — Но я устал от загадок, Минхо. Если ты не дашь мне ответа — я избавлюсь от него. Проще похоронить, чем кормить и рисковать.

Минхо почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Странное, непривычное чувство. Похожее на жалость. Он никогда не жалел тех, кто попадал в руки Рена. Но этого парня он ещё не видел. Ни разу. И уже... что? Что это?

— Я схожу к нему, — сказал Минхо, поднимаясь. — Сегодня вечером.

— Хорошо. — Рен кивнул. — И ещё.

Минхо остановился.

— Если ты решишь, что он опасен — ты сам его убьёшь. — Рен посмотрел на него холодно. — Я не хочу марать руки. У тебя они чище.

Минхо не ответил. Вышел из комнаты, плотно закрыв дверь.

В коридоре он прислонился лбом к холодной стене. Поправил воротник — дважды, как всегда, когда нервничал.

«Кто ты такой, парень без имени? — подумал он. — И почему я боюсь тебя увидеть?»

Потому что он знал. Знал, что если посмотрит в глаза этому человеку — что-то изменится. Навсегда.

Минхо выпрямился, одёрнул пиджак и вышел на улицу.

Снега не было. Но дул ветер — ледяной, пронизывающий. Минхо поднял воротник пальто и зашагал в сторону склада.

Там, в подвале, его ждал человек, который изменит всё.

Они ещё не знали друг друга.

Но через несколько часов — узнают.

И тогда начнётся то, что нельзя будет остановить.