Глава 6. Кошачий взгляд

Цитата: «Когда человек с ледяными глазами смотрит на тебя, кажется, что он видит не твоё лицо, а дно твоей души. И если ты там что-то спрятал — беги. Но бежать уже некуда.»

---

Тэ Ён сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и что-то писал в своём блокноте. Карандаш скрипел по бумаге — мерзко, как ногти по стеклу. Алекс не смотрел на него. Он смотрел на дверь.

Ждал.

Когда шаги за дверью стихли, а потом раздались снова — тяжёлые, размеренные, чужие — Алекс понял, что это не Рен. Рен ходил иначе. Уверенно, спокойно. Этот же шёл как зверь — бесшумно, но так, что земля под ногами, казалось, замирала.

Дверь открылась.

На пороге стоял Минхо.

Алекс замер.

Он никогда не видел этого человека вживую. Только во снах. Только в бреду, когда жар плавил сознание и выплёвывал на поверхность чужие лица. Но теперь сон стал явью. И явь была страшнее и прекраснее одновременно.

Минхо был молод — на вид двадцать четыре, может, двадцать пять. Узкое, хищное лицо с острыми скулами, которые, казалось, могли порезать пальцы. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели из-под полуопущенных век холодно, пристально, как у кота перед прыжком. Чёрные волосы зачёсаны назад, открывали высокий лоб. Губы — тонкие, без намёка на улыбку.

Он был красив. Не той красивостью, которую показывают в кинематографе — прилизанной, фальшивой. А другой. Опасной. Той, от которой перехватывает дыхание, потому что ты понимаешь: этот человек может тебя убить. И сделает это красиво.

Алекс почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не страх — нет, страх был потом, отдельно. Сначала — просто остановившееся сердце. Как будто время замерло, чтобы дать ему рассмотреть каждую чёртову деталь: шрам над левой бровью, порез на костяшке правой руки, блеск серебряного кольца на мизинце.

«Как в этих тайландских дорамах, — подумал Алекс отстранённо. — В тех, где мужчины смотрят друг на друга так, будто хотят если не убить, то раздеть. Или сначала убить, потом раздеть. Или...»

Он одёрнул себя. Мысленно. Резко, как пощёчиной.

«Ты в подвале у бандитов. У тебя сломаны рёбра. Ты, возможно, умрёшь через час. А ты пялишься на его скулы. Возьми себя в руки, придурок.»

И он взял. Сжал челюсть, опустил глаза, сделал лицо пустым и потерянным. Как и положено человеку с амнезией.

Минхо вошёл в подвал, не спрашивая разрешения. Остановился в трёх шагах от кушетки, скрестил руки на груди. Повернул голову к Тэ Ёну.

— Выйди.

Тэ Ён поднялся с пола, спрятал блокнот в карман, бросил на Алекса быстрый взгляд — то ли предупреждение, то ли сочувствие — и вышел. Дверь закрылась. Засов лязгнул.

Они остались вдвоём.

Лампа на стене чадила. Тени плясали, как пьяные бабочки.

— Здравствуй, — сказал Минхо. Голос был низким, чуть хрипловатым, без интонаций. Как читают сводки погоды. — Ты сейчас должен мне рассказать всё. Не ври.

Алекс поднял голову. Посмотрел в глаза Минхо. Сделал это специально — не отвёл взгляд, не зажмурился. Потому что знал: если сейчас покажешь слабость — он почувствует. Как собака чувствует страх.

— Я не вру, — сказал Алекс. — Я не помню.

— Все так говорят.

— Я не все.

Минхо сделал шаг вперёд. Теперь он стоял вплотную к кушетке. Смотрел сверху вниз. Его рука — тонкая, с длинными пальцами — легла на край металлической спинки.

— Тогда расскажи, что ты помнишь, — сказал Минхо. — Хотя бы что-то.

— Снег, — ответил Алекс после паузы. — Я помню снег. И фары. Очень яркие. Белые. А потом — удар. И темноту. Очнулся в госпитале. Врач сказал — амнезия.

— Где ты жил до этого?

— Не помню.

— Как тебя зовут?

— Не помню.

— Чем ты занимался?

— Не... — Алекс запнулся. — Иногда мне снятся люди. В белых халатах. Ножи. Кровь. Может быть, я был врачом. Или санитаром.

Он дал маленькую правду. Крошечный кусочек, чтобы Минхо клюнул. Нельзя быть абсолютно пустым — это подозрительно. Нужно дать зацепку. Правдивую, но не полную.

Минхо прищурился. Его взгляд скользнул по лицу Алекса — по скулам, по губам, по шраму, который виднелся из-под ворота больничной рубахи.

— Врач, — повторил он медленно. — У нас врачей в стране — кот наплакал. Все на фронте. А ты лежишь здесь, без документов, без имени, со странным шрамом, в странной одежде. — Он наклонился ближе. Глаза в глаза. — Ты врёшь.

Это был не вопрос. Утверждение.

— Нет, — ответил Алекс. Спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я правда не помню. Вы можете меня пытать. Можете убить. Я всё равно не вспомню то, чего нет.

Минхо выпрямился. Отошёл к стене, провёл пальцами по сырой штукатурке. Долго молчал. Лампа трещала.

— Ты не боишься, — сказал он наконец. — Почему?

— Боюсь, — ответил Алекс честно. — Очень. Но если я покажу страх — вы решите, что я слабый. А слабых убивают.

— Не всегда. — Минхо повернулся к нему. — Иногда слабых используют.

— У меня нет ничего, чем можно воспользоваться. — Алекс развёл руками. — Нет денег. Нет связей. Нет имени. Я — пустое место.

— Пустых мест не бывает, — отрезал Минхо. — Даже в пустыне есть песок.

Он снова подошёл к кушетке, сел на корточки, чтобы быть с Алексом на одном уровне. Близко. Так близко, что Алекс чувствовал запах его одеколона — горьковатый, с нотками табака и чего-то ещё, неуловимого.

— Слушай меня внимательно, — сказал Минхо тихо. — Рен хочет знать, кто ты. Я хочу знать, врёшь ли ты. Если я пойму, что врёшь — Рен тебя убьёт. Если я не пойму, но заподозрю — Рен тебя убьёт. Если я поверю — он, может быть, оставит тебя в живых. Пока. Так что от того, насколько убедительно ты сейчас выглядишь, зависит твоя жизнь.

— Я не играю, — сказал Алекс. — Я правда не помню.

— Докажи.

— Как?

Минхо выпрямился. Достал из кармана пиджака маленький предмет — Алекс не сразу понял, что это. Свернутый листок бумаги, пожелтевший, с потёртыми краями. Минхо развернул, показал.

Это был рисунок. Угольный портрет. Глаза. Только глаза. Чьи-то — большие, печальные, смотрящие прямо в душу.

Алекс узнал их. Это были его глаза.

— Что это? — спросил он, хотя сердце уже ухнуло вниз.

— Эскиз, который прокурор Сан изъял у художника. — Минхо спрятал рисунок обратно. — Сухо нарисовал тебя за неделю до того, как тебя сбили. Он видел тебя во сне. Такое бывает?

Алекс молчал. В голове зашумело — не от жара, от понимания. Кто-то видел его во сне. Кто-то рисовал его лицо. В тысяча девятьсот пятьдесят первом году. За неделю до того, как он попал в прошлое.

— Не знаю, — выдавил он. — Я не помню снов.

— Жаль, — сказал Минхо без интонации. — Потому что Сухо никогда не ошибается. Если он нарисовал тебя — значит, ты важен. Для чего-то. Для кого-то. — Он помолчал. — И Рен это знает.

Алекс почувствовал, как по спине пробежал холод.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь я должен решить, живёшь ты или умираешь. — Минхо поправил воротник. Жест был автоматическим, но Алекс заметил, как дрогнули пальцы. — У меня есть ночь.

— А если ты решишь, что я должен умереть? — Алекс смотрел ему в глаза, не отрываясь.

Минхо не ответил. Только усмехнулся — одними уголками губ. И в этой усмешке было столько горечи, сколько не бывает у двадцатичетырёхлетних мальчиков.

— Тогда умрёшь, — сказал он. — А если решу, что жить — будешь жить. Но тогда ты будешь принадлежать мне.

— Как вещь?

— Как человек, который должен мне ответы. — Минхо выпрямился, одёрнул пиджак. — Я уйду. Подумаю. Тэ Ён принесёт тебе поесть. И воды.

— Можно вопрос? — Алекс кашлянул — горло снова пересохло.

— Задавай.

— Почему ты решил прийти сюда сам? Рен мог послать кого угодно.

Минхо остановился у двери, не оборачиваясь. Секунду молчал. Потом сказал:

— Потому что я хотел посмотреть на тебя. Лично. Ты приснился не только Сухо.

Он постучал в дверь — три удара. Засов лязгнул. Минхо вышел, даже не обернувшись.

Дверь закрылась.

Алекс остался один. Он сидел на кушетке, сжимая край рубахи побелевшими пальцами, и пытался отдышаться.

Минхо был красивым. Чёрт возьми, он был красивым как проклятие. Как те персонажи в тайландских лаконах, от которых нельзя оторвать взгляд — опасные, с хищной грацией, с взглядом, который обещает либо смерть, либо что-то такое, о чём страшно даже подумать.

«Возьми себя в руки, — приказал себе Алекс в сотый раз. — Он бандит. Он сказал, что может тебя убить. Он сказал, что ты будешь принадлежать ему. Чёрт, какое же красивое у него лицо... Нет, прекрати. Прекрати немедленно.»

Но мысли не слушались. Перед глазами всё стояли острые скулы, чёрные волосы, холодный прищур. И этот жест — поправил воротник, когда нервничал. Алекс заметил. Заметил всё.

«Ты в пятьдесят первом году, — напомнил он себе. — Ты здесь, чтобы выжить. Не для того, чтобы глазеть на местную мафию.»

Он закрыл глаза, прислонился затылком к стене. Лампа коптила, пахло керосином и сыростью.

«Минхо, — повторил он про себя. — Минхо. Красивое имя. Опасное имя.»

И в этом имени было что-то такое, от чего внутри разливалось тепло — глупое, неуместное, опасное. Как жар, который вернётся, если не сбить его холодными тряпками.

«Я не должен, — подумал Алекс. — Не имею права. Но чёрт, какой же он красивый.»

Он не знал, что Минхо, выйдя из подвала, прислонился спиной к холодной стене коридора и закрыл глаза. Тэ Ён стоял рядом, молчал, не спрашивал.

— Тэ Ён, — сказал Минхо тихо.

— Да?

— Он не врёт. Я не знаю, как, но он не врёт. Он действительно ничего не помнит.

— А что тогда чувствуешь? — спросил Тэ Ён.

Минхо открыл глаза. Посмотрел на свои руки — тонкие, с длинными пальцами, которые держали и деньги, и пистолеты, и человеческие жизни.

— Чувствую, — сказал он, — что этот парень станет моей проблемой. Большой проблемой.

И ушёл, не добавив ни слова.

В подвале Алекс всё ещё сидел с закрытыми глазами и не мог выбросить из головы чужое лицо. Лампа догорала. Тени плясали.

«Ты идиот, — сказал он сам себе. — Ты влюбился в бандита из пятидесятого года. Ты ненормальный.»

Но сердце стучало быстрее, чем должно. Гораздо быстрее.

В комнате, где никогда не бывает солнца, расцветало что-то новое. Непонятное. Опасное.

И это «что-то» имело имя.

Минхо.