Глава 4. Голоса из темноты

Цитата: «Иногда прошлое настигает тебя не в виде врага с ножом, а в виде пустого кошелька и запаха жареного риса. И это гораздо больнее.»

---

Тряска вырвала Алекса из забытья.

Не резко — мягко, как вытягивают пробку из бутылки с застоявшимся вином. Сначала он почувствовал вибрацию. Глухую, низкую, идущую через спину и затылок. Потом — холод. Воздух пах бензином, ржавчиной и его собственной потом. Потом — боль. Рёбра напомнили о себе глухой, ноющей волной, которая поднялась откуда-то из позвоночника и разлилась по всей грудной клетке.

Он попытался открыть глаза — и не смог. Веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины. Вместо картинки — только мельтешение тёмных пятен и редкие вспышки жёлтого, похожие на керосиновые лампы, проплывающие за тонкой тканью век.

«Машина,» — подумал он. — «Я в машине.»

Голова лежала на чём-то твёрдом и пахнущем табаком. Пальцы нащупали грубую ткань — пальто, чужое, большое. Кто-то накрыл его. Кто-то вёл машину.

— Живой ещё? — раздался голос. Низкий, гулкий, знакомый. Тот самый, который спрашивал в госпитале: «Ты тот парень?»

Тэ Ён. Здоровяк с руками-клещами. Алекс хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался только сиплый, мокрый кашель. Горло раздирало, во рту был вкус меди и горечи.

— Молчи, — бросил Тэ Ён. — Скоро приедем. Там решим, что с тобой делать.

Машина нырнула в яму — Алекса подбросило, рёбра отозвались острой вспышкой, и он потерял нить. Сознание снова размазалось, как старая акварель под дождём.

---

Он очнулся во второй раз уже на чьих-то руках.

Сильные, жёсткие руки держали его под спиной и под коленями. Его несли. Воздух изменился — пропал запах бензина, вместо него пришёл другой: старое дерево, сырая штукатурка, керосин и ещё что-то сладковато-приторное, похожее на ладан или дёготь. Пол под спиной — нет, не пол. Его опустили на что-то твёрдое и холодное. Металл. Стол?

— Положите его сюда, — раздался голос. Спокойный, низкий, с властными нотками. Чужой. Алекс не узнал его.

— Он в бреду, босс, — ответил Тэ Ён. — Температура под сорок. Может, зря мы его? Сдохнет по дороге — и все вопросы.

— Не сдохнет. — Голос «босса» приблизился. Алекс почувствовал чьё-то дыхание на своём лице — тёплое, с запахом чая и ещё чего-то терпкого. Пальцы — сухие, уверенные — прижались к его шее, нащупывая пульс. — Бьётся. Слабо, но бьётся. Разденьте его.

— Чего? — Тэ Ён удивился.

— Разденьте, я сказал. Хочу посмотреть на его шрам. Тот, о котором писала Вероника.

Алекс ощутил, как его стаскивают с металлического стола — нет, не стол, кушетка, обитая чем-то скользким и холодным — и начинают стаскивать рубаху. Больничную, грязную, чужую. Пальцы Тэ Ёна были грубыми, но осторожными — странное сочетание, которое Алекс запомнил даже сквозь жар.

— Вот, — сказал Тэ Ён. — Смотрите.

Рубаху стянули. Холодный воздух коснулся груди, и Алекса затрясло — крупной, беспомощной дрожью. Он услышал, как «босс» тихо выдохнул.

— Боже ты мой, — прошептал тот, кого назвали Реном. — Что это?

Тонкие пальцы — не такие грубые, как у Тэ Ёна — провели по шраму на груди Алекса. От ключицы вниз, ровно, аккуратно, до самого края рёбер. Шов был старым, келоидным, но идеально ровным — таким, какой невозможно сделать в полевом госпитале пятьдесят первого года.

— Ты видел такое? — спросил Рен у Тэ Ёна.

— Нет, босс. Даже у американцев нет таких швов.

— Я знаю. — Рен убрал руку. — Оденьте его обратно. И принесите воды. И тряпок. Холодных. Будем сбивать температуру.

— А если не собьётся?

— Значит, закопаем. — Рен сказал это так же спокойно, как говорят «подай чай» или «закрой дверь». — Но сначала попробуем.

Алекс провалился в темноту, но теперь эта темнота была другой. Не пустой, а наполненной голосами. Чужими, незнакомыми, но почему-то не пугающими.

Он слышал, как рядом ходили, бряцали посудой, лили воду. Кто-то — кажется, Тэ Ён — тяжело вздыхал и бормотал себе под нос стихи. Странные стихи про ночь, про воронов и про кровь на снегу. Алекс хотел сказать, что стихи хорошие, но язык не ворочался.

Потом на лоб легло что-то мокрое и ледяное. Он вздохнул — впервые за много часов глубоко, не кашляя.

— Реагирует, — сказал Рен. — Продолжайте.

Тряпки меняли снова и снова. Каждый раз — холодные, отжатые, пахнущие сыростью и карболкой. Алекс чувствовал, как жар отступает — медленно, неохотно, как зверь, которого выкуривают из норы.

В какой-то момент он открыл глаза.

Потолок был низким, тёмным, с деревянными балками. С одной стороны — закопчённый камень. С другой — стена, обитая тканью, выцветшей до серого цвета. Комната была маленькой, без окон, с единственной дверью, обитой железом. В углу горела керосиновая лампа — жидкий, дрожащий свет выхватывал из темноты грубые лица, вёдра, стол с инструментами.

Рен сидел напротив, на табурете, и смотрел на Алекса в упор. Взгляд у него был тяжёлым, как свинцовая плита. Алекс попытался отвернуться — не вышло.

— Очухался, — сказал Рен. — Хорошо. Ты кто?

Алекс молчал. Горло болело, язык не слушался. Он просто лежал и смотрел в потолок, считая трещины. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

— Я спросил, — повторил Рен, и в голосе появился металл. — Ты. Кто.

— Не помню, — выдавил Алекс.

Рен усмехнулся — сухо, без веселья.

— Все вы не помните. Ладно. Буду звать тебя Безымянный. Пока не вспомнишь. — Он поднялся с табурета, одёрнул пиджак. — Тэ Ён, останешься с ним. Если очнётся окончательно — покорми. Если начнёт бредить — в чувство не приводи, просто следи. Я вернусь через час.

— Есть, босс, — кивнул Тэ Ён.

Рен вышел. Железная дверь закрылась с глухим, окончательным стуком.

Алекс закрыл глаза. В ушах всё ещё шумело, но жар отступал. Где-то далеко, за толщей камня и бетона, слышались шаги — несколько пар. Склад. Подвал. Тюрьма? Он не знал.

Тэ Ён сел рядом на пол, прислонившись спиной к стене, и достал из кармана потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. Начал писать стихи.

— Ты чего не спишь? — спросил он, не поднимая головы.

— Не могу, — прошептал Алекс.

— А ты попробуй. Сон лечит. Моя бабка говорила.

И Тэ Ён забормотал себе под нос, выводя карандашом кривые, рваные строчки.

Алекс смотрел на него — огромного, страшного, пишущего стихи в подвале — и вдруг подумал: «А может, здесь не все монстры. Может, монстром считают того, кто просто умеет выживать.»

Мысль утонула в темноте.

Он уснул.

---

Пока Алекс лежал в подвале на складе, который принадлежал людям Рена, в другой части Сеула начинался совсем другой вечер.

Джисан ненавидел зиму.

Не за холод — к холоду он привык. Не за гололёд — на льду он научился держать равновесие ещё в детстве, когда бегал за хлебом по обледенелым улицам. Джисан ненавидел зиму за темноту. За то, что солнце уходило в четыре, а возвращалось только в восемь. За то, что в темноте становилось страшно. По-настоящему страшно — липко, по-детски, когда хочется забиться под одеяло и не высовываться до утра.

Он шёл по улице Чхунмуро, сунув руки в карманы драного пальто, и смотрел себе под ноги. Снег под подошвами хрустел — мерзко, противно, как жевание фольги на зубах. Справа и слева тянулись низкие дома с заколоченными окнами, редкие вывески, лужицы жёлтого света от керосиновых ламп.

В кармане лежали деньги. Сегодня ему заплатили за информацию — кто-то из торговцев на рынке хотел знать, куда перевели патрули военной полиции. Джисан узнал, рассказал, получил свёрток с купюрами. Денег было немного, но хватило бы на неделю еды. Если не шиковать.

Он свернул за угол и увидел вывеску — деревянную, покосившуюся, с выцветшими иероглифами. «Ким и сыновья. Бакалея».

Мини-магазин, по-здешнему — лавка. Маленькая, тесная, но тёплая. Изнутри пахло рисом, соевым соусом, сушёной рыбой и ещё чем-то сладким — может быть, конфетами, которые хозяин держал в жестяной банке под прилавком.

Джисан толкнул дверь. Та хлипко звякнула колокольчиком — старым, медным, с потрескавшейся поверхностью.

— Добрый вечер, — сказал он, стряхивая снег с шапки.

Из-за прилавка выглянул старик. Лет шестидесяти, с морщинистым лицом, редкими зубами и добрыми, усталыми глазами. Очки в железной оправе сидели криво.

— Джисан? Ты? Заходи, заходи, закрываемся скоро, но для тебя откроем. Что брать будешь?

— Рис, — сказал Джисан, подходя к прилавку. — Полкило. И кимчи, если есть. И яйца. Три штуки.

— Есть, всё есть. — Старик заковылял между стеллажами, доставая товары. Двигался медленно — болели ноги, старая рана, полученная ещё при японцах. — Давно тебя не видел. Живой?

— Живой, — усмехнулся Джисан. — Куда денусь.

Старик взвесил рис на старых, ржавых весах с гирями, завернул в серую бумагу. Кимчи — в стеклянную банку с закручивающейся крышкой. Яйца — аккуратно, в картонную коробку, перекладывая бумагой, чтобы не разбились.

— Две сотни, — сказал старик.

Джисан протянул деньги — хрустящие, почти новые. Старик взял, повертел, поднёс к лампе.

— Откуда такие? — спросил он. — Американские?

— Нет, наши. Новые. — Джисан сунул руки в карманы. — Хорошие деньги.

— Хорошие, — согласился старик и спрятал купюры в ящик прилавка. — Только ты будь осторожнее. Сегодня люди в форме ходили по рынку, спрашивали, кто продаёт и покупает много. Война, знаешь. Любая сделка может оказаться последней.

— Не учи, — буркнул Джисан, забрал пакеты и направился к выходу.

Но на пороге остановился.

На полке справа, у самого входа, стояли леденцы — разноцветные, в прозрачной банке. Сладкие, с палочками, которые он так любил в детстве.

— Сколько? — спросил он, кивнув на банку.

— Пять штук — десять вон, — ответил старик.

Джисан вытащил из кармана мелочь — пятнадцать, двадцать — отсчитал десять вон, положил на прилавок. Взял три леденца — красный, жёлтый, зелёный. Сунул в карман пальто, поверх денег, которых уже почти не осталось.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

---

На улице снова шёл снег.

Джисан шёл домой, сжимая в одной руке пакет с продуктами, в другой — красный леденец, который он уже успел развернуть и засунуть в рот. Сладко. Приторно-сладко, как в детстве.

И от этого вкуса — дешёвого сахара с химической клубникой — его накрыло.

Он остановился посреди улицы, прислонившись спиной к холодной стене какого-то склада. Снег падал на шапку, на плечи, на ресницы. А перед глазами встала картинка — яркая, до боли отчётливая.

Дом. Маленький, деревянный, с черепичной крышей и ступеньками, которые скрипели, если наступить на третью сверху. Его дом. Тот, которого нет уже восемь лет.

Мать на кухне. Парит рис, жарит яйца, пахнет чесноком и кунжутным маслом. Отец ещё не вернулся с работы — он работал в порту, грузчиком, возвращался поздно, с красными от холода руками и запахом рыбы.

Маленький Джисан — семь лет, сопливый, вихрастый — сидит за столом и ждёт ужина. Перед ним на тарелке — рис, кимчи и одно яйцо. Жареное, с жидким желтком. Любимое.

— Ешь, — говорит мать. — Будешь большим и сильным.

— А папа придёт?

— Придёт. Скоро. Ешь, говорю.

Он ел. Яйцо было горячим, желток растекался по рису, превращая его в золотистую кашу. Джисан макал в эту кашу кимчи и чувствовал себя самым счастливым на свете.

А потом — темнота.

Не та темнота, которую он боялся. Другая. Та, что пришла днём, когда небо вдруг заволокло тучами и запахло гарью. Та, после которой не стало дома. Не стало матери. Не стало отца. Не стало яиц с жидким желтком.

«Пятьдесят третий,» — подумал Джисан, глядя на леденец. — «Какой, к чёрту, пятьдесят третий? Сейчас пятьдесят первый. А тогда был пятьдесят третий.»

Воспоминания спутались. Война делала с памятью то же, что с городом — превращала в руины.

Он доел леденец, облизал липкую палочку и выбросил её в снег. Достал из кармана жёлтый — следующий.

Хотелось плакать. Но Джисан не плакал. Он давно разучился.

Просто стоял, сжимая продукты, и смотрел на темнеющее небо, в котором не было ни одной звезды — только тучи, низкие, тяжёлые, готовые рухнуть на город ещё сотней тонн снега.

— Ничего, — сказал он сам себе. — Прорвёмся.

И пошёл дальше. В свою пустую комнату, которую снимал у старухи на окраине. Там его ждали холодные стены, продавленная кровать и патефон с единственной пластинкой — старой, заезженной до скрежета.

Джисан включит пластинку, сварит рис — тот, что купил — и будет сидеть в темноте, слушая музыку и боясь зажечь свечу. Потому что в темноте он боялся. Но при свечах — боялся ещё больше. Слишком похоже на те огни, которые сожгли его дом.

Красный леденец. Жёлтый. Зелёный.

Детство осталось там, в пепле.

А здесь была только война, работа и сладкие леденцы, которые покупают, чтобы хоть на минуту забыться.

---

В подвале на складе Рена Алекс открыл глаза и увидел Тэ Ёна, который всё ещё писал стихи.

Тэ Ён заметил, что пациент очнулся, отложил блокнот и подошёл.

— Воды хочешь?

— Да, — прошептал Алекс.

Тэ Ён поднёс к его губам кружку — железную, с отбитой эмалью. Алекс пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как вода стекает по горлу, смывая горечь и жар.

— Где я? — спросил он.

— В безопасном месте, — ответил Тэ Ён. — Если, конечно, Рен решит, что ты не опасен. Если решит, что опасен — это место станет твоей могилой.

Алекс откинулся на спину — снова этот холодный металл кушетки — и закрыл глаза.

— Стихи у тебя хорошие, — сказал он вдруг.

Тэ Ён замер. На его грубом, непроницаемом лице промелькнуло что-то похожее на удивление. Почти смущение.

— Ты слышал?

— Ты бормотал их вслух. Про воронов и кровь.

— Это... — Тэ Ён замолчал, потом хмыкнул. — Никому не показывал.

— Я никому не расскажу, — пообещал Алекс. — Только прочитай ещё. Одно. Самое лучшее.

Тэ Ён помолчал. Потом достал блокнот, пролистал, нашёл нужную страницу и прочитал — тихо, почти шёпотом, боясь, что кто-то услышит за дверью.

«На снегу чернеет ворон,Словно уголь на бинтах.Я давно уже не помню,Как пахнут цветы в садах.Только кровь и запах гари,Только небо в сединах.Мы с войной на одной паре,Мы с тобой на разных путях.»

— Красиво, — сказал Алекс. И не соврал.

Тэ Ён спрятал блокнот. Посмотрел на Алекса долгим, странным взглядом — в котором смешались подозрение, усталость и что-то ещё. Что-то тёплое, чего сам Тэ Ён, возможно, не замечал.

— Спи, — сказал он. — Завтра Рен будет задавать вопросы.

— Какие вопросы?

— Откуда ты. Кто ты. Зачем пришёл. — Тэ Ён отвернулся. — И если ему не понравятся твои ответы, он выбьет из тебя другие. Сильно.

— Я не помню, — повторил Алекс.

— Значит, будешь вспоминать. — Тэ Ён сел на пол, прислонился спиной к стене. — У тебя есть ночь. Рен не любит ждать.

Лампа догорала. Масла оставалось на час, может, на два. Тени на стенах плясали, как призраки.

Алекс лежал и смотрел в потолок. Жар отступил, но слабость осталась — липкая, ватная, высасывающая силы. Он знал, что должен придумать историю. Должен соврать так, чтобы Рен поверил. Человек, у которого нет имени, не может выжить в этом мире. Нужно имя. Нужна легенда.

Но в голове была только пустота. И лицо Минхо — то, что мерещилось в бреду. Острые скулы. Холодный взгляд.

«Почему ты мне снишься?» — подумал Алекс.

Ответа не было.

Лампа погасла.

В темноте Тэ Ён завозился, достал другую — зажёг, чиркнув спичкой. Спичка пахла серой, как порох.

— Не спится? — спросил он.

— Нет.

— Расскажи что-нибудь, — попросил Тэ Ён неожиданно. — Про свой мир. Я знаю, ты не отсюда. Таких шрамов у нас не делают. Таких глаз у нас нет.

Алекс молчал долго. Потом начал говорить — тихо, отрывисто, цепляясь за слова, как за поручни в падающем поезде.

— Там, откуда я, люди не умирают от воспаления лёгких. У нас есть лекарства. Уколы. Один укол — и температура падает. Швы заживают за неделю. Раны — без гноя.

— Врёшь, — сказал Тэ Ён, но без уверенности.

— Не вру. — Алекс повернул голову, посмотрел на Тэ Ёна в темноте. — Там, откуда я, война закончилась семьдесят лет назад. Наша земля не разделена. Сеул — огромный город, с огнями, с небоскрёбами, с электричеством в каждом доме.

— Сказки, — буркнул Тэ Ён, но голос его дрогнул.

— Нет. Правда. — Алекс закрыл глаза. — Но я туда не вернусь. Я знаю.

— Откуда?

— Чувствую.

Тэ Ён замолчал. Долго. Так долго, что Алекс решил — он уснул. Но потом здоровяк сказал:

— Называй меня Тэ Ён. Без стихов.

— Хорошо, Тэ Ён.

— А ты придумай себе имя. К утру. Рен не любит безымянных.

Алекс кивнул в темноте.

И начал придумывать.

Где-то над складом выла метель. Где-то в городе Минхо поправлял воротник и думал о завтрашнем визите в госпиталь. Где-то прокурор Сан листал пустые папки. Где-то художник Сухо рисовал во сне чужие лица.

Алекс придумал себе имя.

Несложное. То, которое могло быть в этой стране. То, которое никто не заподозрит.

— Ли, — прошептал он. — Ли... Чан?

— Чан — это собака, — буркнул Тэ Ён из темноты.

— Тогда не знаю.

— Завтра придумаешь. Спи.

Лампа догорела окончательно. Стало черно — хоть глаз выколи.

Алекс — Безымянный — уснул.

И ему снова приснился Минхо.

На этот раз — вблизи. Так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу. Каждый шрам на костяшках пальцев.

Алекс проснулся с чужим именем на губах, но не произнёс его вслух.

Утро ещё не наступило.

Война не наступала никогда. Она просто была всегда.