Глава 3. Лихорадка

Цитата: «Война внутри тела страшнее любой, что идёт снаружи. Там не видно врага, не слышно выстрелов, а смерть приходит на цыпочках, шепча: "Ты ведь и сам знал, что антибиотиков нет".»

---

Жар пришёл не сразу. Сначала была только слабость — та самая, липкая, когда каждая кость кажется чужой и неподъёмной. Алекс лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как под рёбрами что-то пульсирует. Не боль. Что-то другое. Глубокое, горячее, похожее на тлеющий уголь, засунутый под кожу.

«Воспаление,» — подумал он. — «Началось.»

Вероника заходила дважды — утром принесла бульон, днём сменила повязку. На третьем витке, ближе к вечеру, его начало трясти.

— Чёрт, — выругался он одними губами.

Зубы задрожали мелкой, противной дрожью. Он попытался сжать челюсть, но мышцы не слушались. Тело бил озноб — такой сильный, что койка жалобно заскрипела. Алекс натянул на себя тощее одеяло, потом второе — откуда-то взялось, грязное, дырявое, но тяжёлое — и всё равно не мог согреться. Холод шёл изнутри. Из крови. Из костей.

«Сепсис,» — пронеслось в голове. — «Травматический сепсис. Переломы рёбер, гематома, стресс для организма — и никаких антибиотиков. Идеальные условия.»

Он попытался сесть — и едва не упал. Комната поплыла перед глазами, керосиновые лампы растянулись в жёлтые полосы, потолок накренился. Пальцы онемели. Даже дышать стало трудно — не от боли в рёбрах, а от того, что воздух казался жидким, тяжёлым, как кисель.

— Эй, — позвал он. Голос получился хриплым, чужим. — Есть кто?

Никто не ответил. Из коридора доносились чужие стоны, кашель, шаги — резиновые подошвы по грязному полу. Алекс попробовал позвать громче — и закашлялся. Горло раздирало, во рту появился вкус меди.

Он сжал кулак правой руки — ту, которая слушалась лучше левой — и с силой стукнул по железной спинке койки. Дзынькнуло гулко, как по пустому ведру.

На пороге показалась Вероника. Усталая, с тёмными кругами под глазами, в том же грязном халате. Она посмотрела на него, и её лицо вдруг стало напряжённым.

— Ты белый как бумага, — сказала она и шагнула ближе. Протянула руку, приложила ладонь к его лбу. — Господи. Ты горишь.

— Знаю, — прохрипел Алекс.

Вероника отдёрнула руку, вытерла её о передник и нахмурилась. Взяла со столика градусник — старый, ртутный, в металлическом корпусе — сунула под мышку Алексу.

— Сиди смирно, — приказала и вышла.

Он остался один. Тикали часы на стене — механические, с маятником, которые кто-то завёл утром. Тикали медленно, лениво, как напоминание о том, что время здесь течёт иначе. Не так, как в двадцать шестом. Там время было деньгами, скоростью, жизнью. Здесь — просто ожиданием смерти.

Вероника вернулась через три минуты — и сразу вытащила градусник. Поднесла к керосиновой лампе, повертела.

— Тридцать девять и восемь, — сказала ровным голосом, но Алекс заметил, как дёрнулся её кадык. — У тебя жар.

— Скажите врачу, — прошептал Алекс.

— Скажу. — Вероника спрятала градусник в карман. — Только вряд ли он придёт раньше завтрашнего утра. Сейчас в операционной. Солдата привезли с осколочным в животе. Кишки наружу, работа на семь часов минимум.

Алекс закрыл глаза. Он знал. Он сам провёл сотни таких операций. Осколочные ранения, перфорация кишечника, перитонит — в пятьдесят первом без антибиотиков это почти гарантированная смерть. У того солдата нет шансов. И у него самого, если температура поднимется выше сорока, шансов тоже нет.

— Воды, — попросил он.

Вероника поднесла кружку. Руки у неё дрожали — чуть-чуть, едва заметно. Или ему казалось? Жар уже начал мутить сознание.

Он пил медленно, по глотку, чувствуя, как вода обжигает горло, хотя была комнатной температуры.

— Ложись, — сказала Вероника. — Я принесу тряпки с холодной водой. И молитву. У нас здесь от лихорадки больше ничего нет. Молитва и надежда.

— Молитва не лечит, — выдохнул Алекс.

Вероника посмотрела на него внимательно. Очень внимательно.

— Странный ты человек, — сказала она. — Таких слов я не слышала ни от кого. Все здесь молятся. Все. Даже бандиты. Даже прокуроры.

— Я не отсюда, — ответил Алекс и тут же пожалел. Жар развязал язык.

Вероника не стала переспрашивать. Только наклонилась, поправила на нём одеяло и вышла, оставив дверь открытой. Из коридора потянуло сквозняком — холодным, сырым, пахнущим гноем и карболкой. Алекса снова затрясло.

Он лёг на бок, поджал колени к животу — насколько позволяли сломанные рёбра — и закрыл глаза. В голове гудело. В ушах шумело. Перед закрытыми веками плыли цветные пятна: красные, жёлтые, чёрные.

«Я умру здесь,» — подумал он уже без страха, просто как факт. — «Умру в пятьдесят первом году от сепсиса. Никто не узнает. Никто не придёт.»

И в этой липкой, горячей полуяви ему вдруг почудилось лицо. Чужое. Острое. С глазами, которые смотрели холодно и оценивающе, как у кота перед прыжком.

Алекс не знал этого лица. Но почему-то не испугался.

Сознание провалилось в чёрную, душную яму.

---

Чайная лавка «Лунный двор» жила своей размеренной, обманчиво-спокойной жизнью.

Днём сюда захаживали старики — пили зелёный чай, играли в го, сплетничали о ценах на рис и новых налогах. Вечером приходили другие: люди в хороших костюмах, с тяжёлыми взглядами и пустыми руками, которые умели держать оружие. Минхо знал каждого. Тех, кто платит, и тех, на кого охотятся.

Сейчас был вечер. За окнами темнело, в лавке горели бумажные фонари — пять штук, развешанных меж деревянных балок. Свет от них падал неровно, ложился жёлтыми кругами на столы, на лица, на чайные чашки без ручек.

Минхо сидел за дальним столиком, у стены — всегда лицом к выходу, смотрел на дверь. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем. Он пить не хотел. Он ждал.

Рен вышел из задней комнаты — беззвучно, как тень. Подошёл к столику, сел напротив. Минхо заметил, как у босса дрогнул уголок рта — жест, который Рен позволял себе только в минуты настоящего интереса.

— Тот парень из госпиталя, — сказал Рен, не глядя на Минхо. — Ты проверил?

— Некогда было, — ответил Минхо. Он поправил воротник — привычка, которую не мог бросить. — Занимался грузом. А если ты про того, кого сбил грузовик — что там проверять? Бездомный. Может, дезертир. Воняет от него будущим? Рен усмехнулся — коротко, без тепла.

— От него пахнет деньгами. Или проблемами. — Рен достал из внутреннего кармана пиджака сложенный листок бумаги — телеграмму. Бросил на стол. — Читай.

Минхо развернул. Бумага была тонкой, серой, с обгоревшим краем. Текст — несколько строк, отпечатанных на машинке.

«Пациент без документов. Странная одежда. На груди — шрам от хирургического разреза. Качество работы — не наше. Иностранец? Либо очень дорогой врач. Либо очень дорогой шпион. Комендатура интересуется. Кто быстрее нас?»

Минхо поднял глаза на Рена.

— От кого?

— От нашего человека в госпитале. — Рен забрал телеграмму, сунул обратно в карман. — Там же работает одна медсестра. Вероника. Она связана с Лукасом, а Лукас — с нами. Косвенно. Но суть не в этом. Суть в том, что прокурор Сан уже в курсе. Он был сегодня у художника.

— У какого художника?

— У Сухо. Того, который рисует странные лица. — Рен скрестил пальцы на столе. — Сан изъял портрет. Портрет того самого парня из госпиталя. Ты понимаешь, Минхо? Прокурор раньше нас заинтересовался каким-то бродягой. Это не просто бродяга.

Минхо молчал. В голове щёлкали шестерёнки — холодно, расчётливо, как в швейцарских часах, которые он однажды видел у американского советника. Если прокурор суёт нос — значит, есть что-то, что может принести либо большую выгоду, либо большую смерть.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Минхо.

— Пока — ничего. — Рен поднялся из-за стола. — Наблюдай. Узнай, кто он. Если он ценен — мы возьмём его раньше, чем Сан. Если он опасен... — Рен не закончил. Он никогда не заканчивал такие фразы.

— Понял, — кивнул Минхо.

Рен ушёл в заднюю комнату. Минхо остался сидеть, глядя на остывший чай. На дне чашки — чаинки, сложившиеся в кривой, некрасивый узор. Он поднял взгляд на окно. За стеклом — снег. Снова. Падает медленно, неохотно, как уставший ангел, которому надоело падать.

«Парень без имени, — подумал Минхо. — Со шрамом от хирурга, которого нет в этой стране. И прокурор уже нарисовал его портрет.»

Интерес был не профессиональным. Не тем, холодным, который Минхо испытывал к грузам и деньгам. Интерес был другим — липким, почти болезненным. Ему вдруг захотелось увидеть этого парня. Вживую. Посмотреть в глаза. Потрогать тот самый шрам, о котором писала Вероника.

Минхо допил остывший чай — горький, неприятный — и поставил чашку на блюдце.

«Завтра,» — решил он. — «Завтра схожу в госпиталь.»

---

Прокурор Ким Сан не любил темноту.

Не то чтобы боялся — нет. Он был человеком закона, а закону не пристало бояться. Но темнота мешала работать. В темноте не видно лиц. В темноте легко спрятать улики. В темноте убивают.

Поэтому его кабинет в здании прокуратуры на улице Тэпхэнно всегда был ярко освещён — четырьмя керосиновыми лампами, расставленными по углам, и ещё одной, настольной, с зелёным стеклянным абажуром. Сан сидел за столом и перебирал бумаги. Мелким, убористым почерком — его собственным — исписанные листы. Показания свидетелей. Рапорты. Вырезки из газет.

Перед ним лежал клочок бумаги — тот самый, который он забрал у художника. Портрет. Глаза. Только глаза. Но даже без лица они смотрели со странной, пугающей глубиной. Словно человек на портрете знал то, чего не знал никто другой.

Сан потёр переносицу. Он не спал вторую ночь. Под глазами залегли синие тени, воротник накрахмаленной рубашки натирал шею. Он расстегнул верхнюю пуговицу — маленькая слабость, которую он позволял себе только в одиночестве.

— Кто ты? — спросил он у портрета вслух.

Портрет молчал.

Сан взял папку — тонкую, всего с несколькими листами — и перечитал то, что собрал за день.

Имя: неизвестно. Возраст: примерно двадцать пять — двадцать семь. Пол: мужской. Особые приметы: светлые волосы, нехарактерные для корейцев; шрам на груди от операции, выполненной с необычной точностью; одежда из материалов, не производимых в стране. Обстоятельства появления: сбит грузовиком на улице, без документов, без денег, без средств связи. Никто не искал. Никто не заявил о пропаже.

«Никто,» — повторил про себя Сан. — «Так не бывает. У каждого есть кто-то, кто ищет. Родители. Жена. Любовница. Сосед. Даже у бомжа есть свора собак, которая скулит у помойки. А у этого — никого.»

Это было самое странное. И самое тревожное.

Сан закрыл папку и убрал её в ящик стола — под замок. Ключ положил в карман жилета, поверх сердца.

Он решил, что завтра же утром поедет в госпиталь. Лично. Посмотрит на этого парня. Задаст вопросы. Может быть, даже добьётся ответов. А если нет — значит, у него есть другие способы развязывать языки. Прокурорские способы. Законные и не очень.

Сан погасил настольную лампу. В кабинете стало темно — почти непроглядно. Только из-за занавесок пробивался бледный, молочный свет зимней луны.

Он не любил темноту. Но в этой темноте, в самом углу кабинета, ему почудилась чья-то тень. Острая, высокая, неподвижная.

Сан моргнул — тень исчезла.

«Устал,» — подумал он и потёр глаза. — «Пора домой.»

---

Задняя комната чайной лавки «Лунный двор» превратилась в штаб.

Рен стоял у карты — старой, потрёпанной, расчерченной карандашом. На карте был отмечен маршрут через перевал, госпиталь Святой Марии, дом прокурора Сана и ещё десяток точек, которые имели значение только для него.

На столе — три телефона. Один — городской, для обычных звонков. Второй — полевой, военный, с треснувшим корпусом. Третий — самодельный, для связи с людьми, которых не должно существовать.

Рен снял трубку второго телефона, накрутил ручку — старый, допотопный аппарат, но верный. Дождался гудков.

— Тэ Ён, — сказал он в трубку. — Ты где?

Голос Тэ Ёна в ответе был глухим, будто он говорил из бочки.

— У госпиталя. Наблюдаю.

— Видишь что-нибудь?

— Ничего интересного. Прокурорская машина стояла у входа час назад. Уехала. Сейчас тихо.

Рен задумался на несколько секунд. Пальцы барабанили по столу — привычка, от которой на столешнице появились вмятины.

— Слушай приказ, — сказал он наконец. — Забери его.

— Кого? — Тэ Ён не понял.

— Того парня. Из госпиталя. Того, которого сбил грузовик. — Рен говорил медленно, чётко, как диктуют показания. — Забери его сегодня ночью. Без шума. Чтобы никто не узнал. Ни медсёстры, ни врачи. Особенно — прокурор. Понял?

— Понял, — ответил Тэ Ён без колебаний. — А если он слабый? Рёбра сломаны, еле дышит.

— Живым. Мне нужен живой. — Рен помолчал. — Если умрёт по дороге — закопаешь там же. Ничего не оставляй.

— Понял, — повторил Тэ Ён.

Рен повесил трубку. Выдохнул — шумно, через нос. Повернулся к карте, провёл пальцем по линии от госпиталя до склада на окраине. Четыре километра. Три улицы. Один пост военной полиции, который можно объехать.

«Сделаем,» — подумал он. — «И посмотрим, что за птица к нам залетела.»

В соседней комнате кто-то заиграл на пианино — старом, расстроенном. Мелодия была грустной, тягучей, похожей на похоронный марш.

Рен поморщился и велел подать чаю.

---

В госпитале Святой Марии Алекс метался в бреду.

Вероника сидела у его постели, меняя тряпки — смачивала в холодной воде, отжимала, клала на лоб, на грудь, на запястья. Вода почти не помогала. Температура, которую она измерила в последний раз, показывала сорок и одну десятую.

«Сорок один,» — думала она, глядя на мокрую, бледную кожу пациента. — «Сорок один — это смерть.»

Она видела такое сотни раз. Солдаты с гангреной, старики с воспалением лёгких, дети с дифтерией — все они начинали бредить, когда ртутный столбик подползал к роковой черте. А потом — тишина. Пустота. И зелёный бланк свидетельства о смерти.

Но этот парень не был солдатом. Не был стариком. Не был ребёнком. Он был... другим. Вероника не могла объяснить, чем. Просто когда она смотрела на его лицо — тонкое, бледное, с веснушками, проступившими на переносице от жара — ей казалось, что она видит человека из другой вселенной. Где не умирают от таких глупостей. Где лихорадку сбивают одним уколом. Где есть свет, которого она никогда не видела.

— Не умирай, — прошептала она, меняя очередную тряпку. — Пожалуйста. Ты не должен умирать здесь. Это неправильно.

Алекс не слышал. Или слышал, но не мог ответить.

Его губы шевелились — сухие, потрескавшиеся, покрытые белой плёнкой. Он произносил что-то несвязное, на странном языке. Не на корейском. Не на японском. Не на английском — с английским Вероника сталкивалась, американские советники часто заходили в госпиталь. Это было что-то другое. Медицинские термины, перемешанные с цифрами.

«Амоксициллин», — прошептал он вдруг чётко и ясно. — «Доза — пятьсот миллиграммов. Внутривенно. Чёрт, где взять внутривенно?»

Вероника замерла.

Она не знала, что значит «амоксициллин». Не знала, что значит «миллиграмм». Не знала, что значит «внутривенно». Но она поняла одно — этот человек лечил. Лечил там, откуда пришёл. И его методы были такими же чужими, как и он сам.

— Кто ты? — спросила она шёпотом.

Алекс не ответил. Его глаза закатились, и он провалился в беспамятство.

Вероника перекрестилась — старый, забытый жест, которому её научила бабушка в детстве — и вышла в коридор.

Там было темно и холодно. Часы на стене показывали без четверти двенадцать.

---

Тэ Ён ждал в переулке напротив госпиталя уже два часа.

За это время он успел замёрзнуть до костей, выкурить пять папирос и сочинить в голове три новых четверостишия — мрачных, как сама жизнь. Он любил сочинять стихи. Никто не знал. Тэ Ён был огромным, сильным, страшным — и писал стихи по ночам, когда в доме никого не было.

Сегодня рифмы не получались. Мешало ожидание.

Он смотрел на окна госпиталя — тускло светящиеся, жёлтые. На третьем этаже, крайнее окно слева, горела лампа ярче других. Там лежал тот парень.

Тэ Ён не знал, зачем Рену понадобился какой-то сбитый бродяга. Он не задавал вопросов. Его дело — выполнять приказы. Убрать. Принести. Забрать. Иногда — спросить, но мягко, с кулака. Тэ Ён умел спрашивать.

Он докурил последнюю папиросу, затушил о каблук ботинка и выпрямился. В переулке было тихо. Снег перестал. Луна вышла из-за туч, залив грязные стены холодным, мёртвым светом.

Тэ Ён пересёк улицу, открыл дверь госпиталя — та не скрипнула, он знал, за какую ручку тянуть — и шагнул внутрь.

Запах ударил в нос сразу: карболка, гной, моча, старое дерево. Но Тэ Ён не морщился. Он привык.

Коридор был пуст. Дежурная медсестра спала в подсобке — он слышал её храп через тонкую дверь. Тэ Ён двинулся вперёд, бесшумно, как кошка. Для такого большого человека он умел быть невидимым.

Лестница. Третий этаж. Коридор с палатами. Крайняя дверь.

Он толкнул её.

Внутри было темно — лампа погасла, масло кончилось. Только лунный свет падал из окна, выхватывая из мрака фигуру на койке. Алекс лежал неподвижно, с открытыми глазами, но не смотрел. Смотрел сквозь.

Тэ Ён подошёл ближе, наклонился. Положил огромную ладонь на лоб пациента.

Горячо. Очень горячо. Как печка.

— Живой, — констатировал Тэ Ён. — Пока.

Он скинул одеяло, подхватил Алекса под спину и под колени — легко, как мешок с картошкой — и поднял. Алекс не сопротивлялся. Не мог. Его голова безжизненно откинулась назад, руки повисли плетьми.

Тэ Ён прижал его к себе, поправил — чтобы не уронил — и вышел в коридор.

Никто не проснулся. Никто не закричал.

Он нёс Алекса вниз по лестнице, через чёрный ход, мимо спящей медсестры, мимо пустых палат, мимо смерти.

На улице мороз ущипнул за щёки. Алекс всхлипнул — первый живой звук за всю дорогу.

— Тише, — сказал Тэ Ён. — Скоро придёшь в себя. А если нет — значит, не судьба.

В конце переулка ждала машина — старая, поцарапанная, с затемнёнными фарами. Тэ Ён открыл заднюю дверь, уложил Алекса на сиденье, накрыл своим пальто — грязным, но тёплым.

Сам сел за руль, завёл мотор. Двигатель чихнул, закашлял и заработал.

Тэ Ён вырулил на дорогу и повёз свою ночь — свою тайну — на склад, где Рен будет ждать ответов.

Алекс не очнулся.

Но во сне он снова увидел то же лицо. Острые скулы. Холодные глаза. Человека, который поправил воротник и посмотрел на него с интересом.

— Минхо, — прошептали спекшиеся губы.

И машина нырнула в темноту зимнего Сеула.

---

Где-то в другом конце города, в своей чайной лавке, Минхо вдруг поднял голову от бумаг. Ему показалось, что кто-то позвал его по имени.

Он прислушался. Тишина. Только сверчок за печкой — живучий, наглый, поёт свою бесконечную песню.

Минхо потёр шею, поправил воротник и вернулся к подсчётам.

Он ещё не знал, что человек из его будущего уже едет к нему.

Судьба — дура. И у неё нет тормозов.