6

Прошло около двух недель. Жизнь в доме Ибрагима потекла по странному, молчаливому руслу. Амина продолжала выполнять всю работу идеально, стойко перенося холодность хозяина дома. Но главной её заботой стала пожилая Патимат.Мать Ибрагима, когда-то цветущая чеченская женщина, после гибели внука и невестки словно замуровала себя в каменной капсуле. Она не произносила ни звука, не реагировала на ласки родственников и часами сидела в кресле у окна, уставившись в одну точку на горной дороге. Местные врачи лишь разводили руками, называя это тяжелейшим реактивным психозом. Ибрагим привык видеть её такой — живым призраком своего разбитого рода.Однако Амина не сдавалась. Каждый день она тихо входила в комнату Патимат. Она не навязывалась, не лезла с расспросами. Она просто садилась на коврик у ног пожилой женщины, аккуратно расчесывала её седые волосы, мазала её исхудавшие руки ароматным маслом из лаванды и тихо, певуче читала дуа (молитвы) за здравие и покой. Она ухаживала за матерью своего врага так, словно та была её собственной матерью.Это был дождливый, хмурый вечер. Ибрагим вернулся из Махачкалы поздно, взвинченный и уставший после тяжелых переговоров. В доме пахло свежим хлебом и сушеным мясом. Из глубины коридора первого этажа доносился тихий, едва различимый девичий голос.Ибрагим нахмурился и неслышно пошел на звук. Дверь в комнату матери была неплотно прикрыта. Из узкой щели лился мягкий свет ночника.Ибрагим заглянул внутрь и замер, забыв, как дышать.Амина сидела на полу, положив голову на колени Патимат. Девушка тихо, с затаенной грустью рассказывала старушке о своей жизни, о которой никто в этом доме не спрашивал.— Знаешь, нана... — тихо шептала Амина, и Ибрагим видел, как подрагивают её плечи. — Мой младший братик, Амир... ему всего шесть. У него такие же черные кудряшки, как были у твоего Маратика на фотографиях. И глаза голубые, как море. Он сейчас, наверное, плачет и ищет меня дома... Я так сильно скучаю по нему. Мне здесь очень страшно, нана. Ибрагим ненавидит меня, он видит во мне чудовище. Но клянусь тебе памятью твоих близких, я бы отдала свою жизнь, чтобы вернуть их тебе. Если бы моя кровь могла смыть эту боль, я бы пролила её всю, до капли...Ибрагим почувствовал, как внутри него всё перевернулось от этих слов. В горле встал жесткий ком. Он собирался толкнуть дверь и прекратить этот разговор, как вдруг произошло то, во что невозможно было поверить.Сухая, бледная рука Патимат, пять лет лежавшая неподвижным грузом, медленно приподнялась. Пальцы старушки, покрытые возрастной сеточкой вен, дрогнули и нежно, с материнской теплой осторожностью легли на каштановые волосы Амины.Ибрагим оцепенел. Его сердце забилось в самом бешеном ритме.Патимат сделала глубокий, судорожный вдох. Её глаза, годами смотревшие в пустоту, вдруг наполнились живым, осмысленным светом. Она посмотрела сверху вниз на плачущую девчонку, и по её испещренной морщинами щеке покатилась одинокая, крупная слеза.— Не плачь, доченька... — раздался в комнате тихий, хриплый, надтреснутый голос. Патимат заговорила. Впервые за пять долгих лет гробового молчания. — Твоей вины здесь нет. Не плачь, дитя...Амина резко подняла голову, её глаза округлились от шока. Она замерла, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть это чудо. Патимат слабо улыбнулась ей и дрожащей рукой вытерла слезу с бледной щеки Амины.— Ты не проклятие... Ты мой утешитель, Всевышним посланный.Ибрагим больше не мог стоять на месте. Он с грохотом толкнул дверь и буквально влетел в комнату. Его лицо было бледным, дыхание перехвачено.— Мама?.. — вырвалось из его груди глухим, сорвавшимся криком.Патимат медленно повернула голову к сыну. В её взгляде больше не было той пугающей пустоты, которая мучила его все эти годы.— Ибрагим... сын мой, — тихо, но твердо сказала она. — Подойди ко мне.Мужчина упал на колени перед креслом матери с другой стороны, схватил её руки и прижал к своим губам, плечи этого огромного, сильного тридцатитрехлетнего мужчины затряслись от беззвучных слез. Пять лет он был сиротой при живой матери, и вот сейчас она вернулась к нему.— Сынок, — Патимат посмотрела на него со строгой кавказской мудростью. — В твоем сердце слишком много черного дыма от того пожара. Но не смей жечь в нем эту чистую душу. Она спасла меня. Оставь месть Всевышнему, Ибрагим. Береги её.Амина тихо, стараясь быть незаметной, поднялась с пола и на цыпочках вышла из комнаты, оставив мать и сына наедине. Она плакала, но это были первые слезы облегчения за все дни её плена.Ибрагим сидел у ног матери, слушая её родной голос, а его взгляд неотрывно провожал закрывшуюся за Аминой дверь. В эту ночь стена его ледяной ненависти рухнула окончательно. На её обломках зарождалось новое, пугающее его самого чувство — глухая, болезненная и непреодолимая тяга к девочке, которая вернула жизнь в его мертвый дом.