7

Ночь после разговора с матерью тянулась для Ибрагима бесконечно. Он долго сидел в своей комнате, глядя на темные горы за окном, а в его мыслях крутились слова Патимат: «Оставь месть... Береги её». Лед внутри него даёт трещину. Ему нужно было увидеть Амину. Не для того, чтобы отдать очередной приказ или унизить, а просто чтобы убедиться, что она здесь, в его доме, и что всё происходящее — не сон.Он бесшумно пошел по коридору второго этажа и остановился у второй двери направо. Ибрагим коротко, негромко постучал. Не дождавшись ответа, он аккуратно потянул на себя тяжелую дубовую ручку и вошел.В комнате Алины горел только один ночник . Помещение было наполнено густым, теплым паром и свежим, чистым ароматом цветочного мыла. В этот самый момент дверь смежной ванной комнаты тихо приоткрылась, и оттуда вышла Амина.Она только что приняла горячий душ, пытаясь смыть с себя усталость этого безумного дня. На ней не было привычного длинного платья и плотного платка. Амина была завернута в одно лишь большое белоснежное махровое полотенце, которое едва доходило ей до колен, открывая взору хрупкие, изящные плечи и ключицы. Её каштановые волосы были мокрыми и тяжелыми волнами падали на спину, оставляя темные капли влаги на ткани. Без косметики, с порозовевшими от горячей воды щеками, она выглядела невероятно нежной, хрупкой и пугающе беззащитной.Увидев Ибрагима посреди своей комнаты, Амина резко замерла на месте. Её огромные глаза округлились от испуга, а дыхание перехватило. В первую секунду она инстинктивно прижала руки к груди, сильнее кутаясь в полотенце, и сделала шаг назад, к двери ванной. На Кавказе появление мужчины в спальне девушки в таком виде — это верх бесчестья, и в её сознании мгновенно вспыхнул страх. Она вспомнила его жестокие слова в гостиной, его ледяной взгляд и силу, с которой он бросил её на пол .— Ибрагим... — испуганным, дрожащим шепотом вырвалось из её груди. — Пожалуйста... выйдете. Я сейчас оденусь.Ибрагим застыл как вкопанный. Его тридцать три года, весь его жизненный опыт, жесткость и самообладание в один миг испарились. Мужчина, чьего взгляда боялись сильные враги, сейчас не мог отвести глаз от девятнадцатилетней девушки. В полумраке комнаты она казалась ожившей мраморной статуей — чистой, нетронутой и ослепительно прекрасной. В его груди с новой, бешеной силой забилось сердце, а к горлу подкатил жар. Он физически ощутил, насколько она молода, невинна и как сильно он виноват перед ней со своей слепой яростью.Он не сделал ни одного шага вперед. Напротив, Ибрагим медленно поднял руки ладонями вперед, показывая, что не причинит ей вреда, и сделал шаг назад, ближе к выходу.— Тише... Не бойся, — его низкий голос прозвучал непривычно мягко, даже хрипло. В нем больше не было металла и ледяной стужи. — Я не трону тебя, Амина. Клянусь честью своего рода.Амина продолжала тяжело дышать, пристально наблюдая за каждым его движением, но в его серых глазах она впервые увидела не ненависть, а странное, глубокое смятение и что-то похожее на раскаяние.— Я пришел сказать... — Ибрагим на секунду замолчал, подбирая слова, которые никогда в жизни никому не говорил. — Моя мать. Она заговорила благодаря тебе. Пять лет тишины... Ты вернула мне её, Амина.Девушка удивленно моргнула, её плечи чуть расслабились, хотя она всё еще крепко держала края полотенца.— Спасибо тебе, — тихо, но отчетливо произнес Ибрагим, глядя ей прямо в глаза. — Завтра утром... ты сможешь позвонить домой. Твоему отцу и брату. Я сам привезу тебе телефон. И больше никто в этом доме, даже я не заставит тебя выполнять грязную работу. Спи спокойно.Он бросил на нее последний, долгий взгляд, полный затаенного восхищения и скрытой боли, после чего резко повернулся, вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.Амина осталась стоять в тишине, слушая, как его тяжелые шаги быстро удаляются по коридору. Она медленно опустилась на край кровати, прижав руку к бешено бьющемуся сердцу. Напряжение двух недель впервые начало отступать. Она поняла, что этот страшный, суровый мужчина только что признал свое поражение перед её кротостью. И в эту ночь, засыпая, Амина впервые почувствовала себя в этом горном доме не пленницей, а женщиной, под чьим взглядом начинает таять самое холодное сердце Кавказа.