4

Тяжелая кованая дверь горного дома захлопнулась с глухим, роковым стуком, отрезав Амину от прежнего мира. В огромной гостиной, отделанной темным деревом и холодным природным камнем, царил полумрак.Ибрагим шел впереди. Он даже не разулся — его тяжелые армейские ботинки оставляли грязные мокрые следы на дорогом персидском ковре. Он резко развернулся, схватил Амину за руку и рванул на себя, волоча в центр комнаты. Его пальцы сжались на ее тонком запястье как стальные тиски. Не рассчитав силу, под влиянием слепой, бушующей внутри ярости, он толкнул ее.Амина не удержалась на ногах. С коротким вскриком она упала на жесткий пол, больно ударившись коленями и ладонями об паркет. Ее светлый платок соскользнул, и густые каштановые волосы рассыпались по плечам. Хрупкая, дрожащая, в своем легком лавандовом платье, она выглядела абсолютно беззащитной в этом мрачном, чужом доме.Ибрагим встал над ней, возвышаясь как огромная черная скала. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его серых глазах горело презрение пополам с ядом. Он видел в ней избалованную городскую девчонку, дочку богача, которая ни разу в жизни не знала отказа.— Ну что, устроилась поудобнее? — его голос прозвучал как удар хлыста, эхом разнесшись по высокой гостиной. — Привыкла, что перед тобой все на цыпочках ходят? Думаешь, приехала сюда королевой в чужой замок?Амина тяжело дышала, не поднимая головы. Она прижала ушибленную руку к груди, пыталась унять крупную дрожь.Ибрагим сделал шаг ближе, его носок почти касался ее подола. Он желчно усмехнулся, бросая взгляд на ее порозовевшее от слез лицо.— Сними свои розовые очки, девочка. Твой отец продал тебя, чтобы спасти свою шкуру. И мне интересно знать, какой «товар» он мне подсунул взамен за жизни моих близких. Отвечай мне, глядя в глаза: сколько у тебя уже было парней? Сколько отношений? С кем ты гуляла по своим набережным, пока мой сын гнил в земле?Амина замерла. Этот вопрос ударил ее сильнее, чем падение на пол. Она медленно подняла на него свои огромные, полные неподдельного ужаса и обиды глаза. На Кавказе такой вопрос от мужчины, ставшего мужем, звучит как прямое, грязное оскорбление.Ибрагим ждал от нее чего угодно: дерзости, гордого молчания, криков или высокомерного взгляда городской штучки. Он был уверен, что у современной девятнадцатилетней студентки из Махачкалы за плечами уже есть свой круг общения, ухажеры и тайные свидания. Он не знал и даже не мог предположить, что Руслан держал свою единственную дочь в строжайшей строгости, оберегая как самый редкий цветок. Он не знал, что Амина до сих пор верила в чистую любовь из книг, и у нее не то что парней — даже первого поцелуя в жизни никогда не было.— Что молчишь? — Ибрагим наклонился к ней, его лицо оказалось в считанных сантиметрах от нее, и Амина почувствовала запах дождя и табака, исходящий от него. — Язык проглотила? Или цифра такая большая, что сосчитать не можешь?— Ни одного... — тихо, едва слышно прошелестела Амина. Ее губы дрожали, а к горлу подкатил горький ком.— Что?! — Ибрагим прищурился, в его голосе послышалось опасное недоверие. — Не лги мне! Вы, городские, все умеете строить из себя святых, когда вам это выгодно.Амина выпрямилась, садясь на колени прямо на полу. В ней вдруг проснулась та самая кавказская гордость, которую не мог сломать даже этот разъяренный мужчина. Она посмотрела ему прямо в ледяные глаза, и хотя из ее глаз текли слезы, голос прозвучал удивительно чисто:— Я не лгу вам, Ибрагим. У меня никогда никого не было. Мой отец воспитал меня в чести. Я не ходила на свидания, не гуляла по ночам и... никто никогда ко мне не прикасался. Я чиста перед Всевышним и перед вами. Вы можете ненавидеть моего отца, можете наказывать меня за его грехи. Но не смейте марать мою честь своими подозрениями.Ибрагим застыл. Он всматривался в ее лицо, ища хотя бы тень фальши, мимолетное движение ресниц или страх пойманного на лжи человека. Но перед ним была лишь абсолютная, звенящая, пугающая искренность. В ее глазах не было вины — только глубокая, смертельная обида безвинно обвиненного ребенка.В груди Ибрагима что-то странно екнуло. Его жесткий, выверенный план мести дал первую, едва заметную трещину. Он понял, что забрал из дома врага не соучастницу, а абсолютно чистую душу, которая платит за чужой ад. Это открытие разозлило его еще сильнее — злиться на порочную девчонку было легко, а ненавидеть невинного ангела оказалось гораздо сложнее.Он резко выпрямился, отводя взгляд, и тяжело скрестил руки на груди.— Комната на втором этаже, — глухо, уже без прежней ярости, но все так же холодно произнес он. — Вторая дверь направо. Иди. И не попадайся мне на глаза до утра.Амина медленно поднялась с пола, подобрала свой платок и, не сказав больше ни слова, пошла к лестнице, оставляя Ибрагима наедине с его тяжелыми, начинающими путаться мыслями.