"Сон"

Через час мать ушла, так и не посмотрев сыну в глаза. Дверь закрылась тихо, почти осторожно, будто она боялась разбудить не его — себя. Хенджин остался один. В палате было стерильно-бело и слишком светло, даже ночью. Аппарат над головой мерно пикал, отсчитывая секунды его присутствия в этом мире. Капельница тянула прозрачную жидкость по тонкой трубке в вену. Хенджин лежал, не двигаясь, глядя в белый потолок, и чувствовал себя пустым, как эта комната.

Врачи сказали, что он пролежал в коме два дня — из-за удара головой о камень, когда упал в реку. Два дня, вычеркнутые из жизни. Два дня, в которых он словно исчез — и, возможно, никого этим не расстроил. В ту ночь он не мог уснуть. Мысли путались, сердце то сжималось, то замирало. Только после того, как медсестра принесла успокоительное, его наконец накрыла тяжёлая, липкая дремота.

Сон пришёл странный.

Перед ним стояла тёмная фигура. Она не имела чётких очертаний — будто была вырезана из тени. Фигура медленно приближалась. Хенджин хотел отступить, но не мог пошевелиться. Хотел закричать — и не мог издать ни звука. Только смотреть, как тень становится ближе. Когда она подошла совсем близко, он узнал в ней Минхо.

Его глаза были мокрыми, но в них не было слёз. Взгляд потухший, усталый, будто в нём давно не осталось света. На губах дрожала едва заметная, странная улыбка — не радостная и не злая, а какая-то пустая. Минхо шагнул вперёд и крепко обнял Хенджина. Так крепко, что стало трудно дышать. Хенджин чувствовал его тепло, его руки, его присутствие — но сам не мог пошевелиться, не мог ответить на объятие, не мог выдавить ни слова. Только слёзы текли по щекам, а глаза жгло от боли.

Минхо отстранился и посмотрел прямо на него.

— Почему ты плачешь? — тихо спросил он. — Почему ты рыдаешь? Ты ведь сам выбрал страдать, а не причинять боль другим. Ты правда верил, что это доброта? Это не доброта. Это слабость.

Он говорил спокойно, без злости, будто констатировал факт. Потом в последний раз взглянул на Хенджина, уголки губ чуть дрогнули в подобии улыбки — и его силуэт начал растворяться. Вместо него в воздухе медленно закружились белые бабочки, почти прозрачные, как призраки, и лепестки лилий, падающие на тёмную землю сна.

В этот момент Хенджин наконец смог двигаться.

— Нет! — закричал он, бросаясь вперёд. — Нет, не исчезай! Пожалуйста! Я ненавижу тебя… почему? Почему это всё именно со мной? Я же просто хотел жить! Хотел найти своё место — место, где мне будут рады! Пожалуйста… не оставляй меня одного. Прошу тебя… я не смогу один…

Он упал на колени, судорожно пытаясь собрать лепестки, которые таяли у него в руках. Слёзы капали на ладони, на землю, на белые призрачные крылья бабочек.

— Я не хочу, чтобы ты был с кем-то… — шептал он сквозь всхлипы. — Не хочу, чтобы ты оставил меня. Хочу, чтобы ты любил только меня… Пожалуйста, не бросай меня. Я ведь… я люблю тебя…

Слова тонули в пустоте сна.

Хенджин проснулся с криком.

Грудь резко вздымалась, дыхание сбивалось, пальцы судорожно сжимали простыню. В палате было всё так же бело и тихо. Аппарат всё так же ровно пикал. Бабочек не было. Лепестков не было. Минхо не было.

Осталась только боль в груди — глухая, тянущая, такая же настоящая, как холод капельницы в руке.