"Звезды"

Прошло несколько дней. Минхо снова делал вид, что Хенджина не существует, а Хенджин снова жил так, будто ничего и не было. Будто те вечера, разговоры, скейт, улица — всё это ему просто приснилось. Но тоска никуда не уходила. Она была такой тяжёлой, что временами становилось физически больно дышать. Тот короткий миг, когда он почувствовал себя не один, теперь отзывался внутри пустотой. Он скучал по скейту, по холодному ветру в лицо, по шуму улицы, по разговорам ни о чём. Скучал по Минхо — больше, чем хотел признавать даже самому себе.

Он не находил себе места. Ему хотелось, чтобы и для него где-то было место. Место жить. Место, где можно быть не «правильным сыном» и не «тихим мальчиком из богатого дома», а просто собой. Место, где его будут ждать. Место, где он будет нужен. Место, где есть Минхо. Хенджин не понимал, что именно тянуло его к нему: дружба, чувство, или просто отчаянная попытка ухватиться за глоток воздуха, за крошечный кусочек жизни, в котором можно дышать свободно. Он знал, что такая жизнь будто бы не для него, что он «не заслужил» её, но всё равно хотел. Хотел, чтобы и для него нашлось место. Хотя бы чуть-чуть.

Мир с каждым днём становился всё более серым. После того как он однажды почувствовал радость, пустота стала ощущаться вдвойне сильнее. Как будто вкус свободы сделал его обычную жизнь невыносимой. Вечерами он сидел в комнате, глядя в потолок, и думал, что, возможно, миру без него было бы проще. Кому нужен глупый мальчишка, который просто хотел быть счастливым? В этом мире такие истории никому не интересны. Это была бы обычная, незаметная история о ребёнке, который хотел стать нужным, но так и не смог.

После очередных прогулов отец снова наказал его. Кричал, бил, говорил, что Хенджин позор семьи, что из него никогда не выйдет ничего нормального. Но внутри Хенджина уже не было сил даже злиться. Боль стала привычной, почти фоном. Ночью он снова сбежал из дома. Долго шёл, не разбирая дороги, пока не вышел к мосту. Сел на краю и долго смотрел на звёзды. Слёзы текли сами, тихо, он даже не замечал, как по щекам стекает влага. Он поднял руку, будто хотел дотянуться до неба, до этих холодных далёких точек света. Когда облака закрыли звёзды, он опустил взгляд на тёмную воду под мостом. В реке всё ещё отражались огоньки неба — размытые, дрожащие, будто их можно было достать рукой.

Он сам не понял, как наклонился вперёд. Тело вдруг стало тяжёлым, непослушным, будто уже не принадлежало ему. Он падал, глядя на звёзды, которые теперь были под водой. Холод сомкнулся вокруг, воздух вышибло из груди. Он не сопротивлялся, не пытался выплыть, просто закрыл глаза, позволив темноте забрать его.

Резкий рывок вернул боль. Чьи-то руки крепко схватили его и потянули вверх. Хенджин на секунду открыл глаза и увидел искажённое страхом лицо Минхо, его глаза, полные паники и отчаяния. Вода шумела в ушах, мир расплывался, а потом всё погасло окончательно.

Очнулся он уже в больнице. Над головой мерно пищал аппарат, по вене медленно текла капельница. Свет был слишком ярким, потолок — чужим. Врачи заметили, что он пришёл в себя, и подошли ближе, что-то говорили, задавали вопросы, но слова проходили мимо. У кровати сидела мать. Она не смотрела на него, только тихо сжимала край своего пальто, и было слышно, как она сдерживает всхлипы. Отца не было. Никого не было. Даже Минхо.

Хенджин лежал и смотрел в потолок, чувствуя пустоту внутри. Он не знал, рад ли тому, что проснулся. Не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли когда-нибудь снова почувствовать себя живым. Он просто лежал, слушая ровный писк аппарата, и думал, что, возможно, это и есть та точка, с которой всё должно начаться заново — если у него ещё остались силы начать хоть что-то.

                                   ___Честно, я сижу плачу, понимаю что сама не выдержу этой истории, Бисмилахи Рахмани Рахим надеюсь все будит хорошо с моей психикой.