Глава 17

На следующее утро солнце щедро заливало асфальт Центрального парка. Эмили приехала заранее, устроившись на удобной площадке у входа, откуда открывался вид на аллеи и фонтан. Она нервничала. Больше, чем перед вчерашней презентацией. На коленях у неё лежала небольшая сумка с бутылкой воды, влажными салфетками и... пакетиком разноцветного мармелада в виде мишек. «Мало ли, — думала она, — дети любят сладкое».

Вдалеке показалась знакомая фигура. Даниэль, в простых джинсах и серой футболке, выглядел непривычно, почти по-домашнему. Он вёл за руку девочку. Элла. В ярко-жёлтом платьице в горошек, с двумя аккуратными хвостиками, перевязанными такими же жёлтыми лентами. Она что-то оживлённо рассказывала, размахивая свободной рукой, а он слушал, наклонив голову, и улыбка, с которой он смотрел на дочь, была такой мягкой, что Эмили на мгновение показалось, будто она видит другого человека.

И вот взгляд Эллы метнулся в сторону входа, скользнул по коляске, по фигуре в ней... и остановился. Девочка замерла, а потом её лицо озарилось ослепительной, безоговорочной радостью.

— ЭМИЛИ! — её звонкий, счастливый крик разорвал утренний воздух.

Она вырвала свою руку из отцовской и бросилась вперёд, маленькие босоножки застучали по асфальту.

— Элла! Осторожно! — голос Даниэля прозвучал тревожно, но уже без прежней привычной строгости. Он сделал шаг вперёд, как бы страхуя, но не пытаясь остановить.

Элла не слушала. Она подлетела к коляске и, не сбавляя скорости, но аккуратно, чтобы не толкнуть, обвила руками шею Эмили, прижавшись к ней щекой. Это было полное, доверчивое, лишённое всяких условностей объятие.

Эмили, на мгновение застигнутая врасплох, инстинктивно обняла девочку в ответ, ощутив под ладонями тонкие косточки её спины и тёплый запах детского шампуня — клубники и солнца.

— Привет, зайка, — улыбаясь, выдохнула Эмили, её голос дрогнул от неожиданного наплыва нежности. Она не ожидала такого напора чувств.

Элла отстранилась, держась руками за подлокотники коляски, и устремила на неё свой серьёзный, изучающий взгляд огромных карих глаз, так похожих на отцовские, но без их привычной суровости.

— Твои ноги... они всегда так? — спросила она прямо, без тени смущения или жалости, с чистой, научной любознательностью. — Или они устают, когда ты долго сидишь в этой штуке?

Даниэль, подойдя вплотную, слегка смущённо кашлянул: «Элла...»Но Эмили мягко остановила его жестом. Она была готова к таким вопросам. Честность с детьми — лучшая политика.

— Они всегда так, — спокойно ответила она. — Они не ходят. Но знаешь что? Это кресло — мои супер-ноги. Оно ездит быстрее, чем я когда-либо могла бы бегать. И не устаёт. А вот спина иногда устаёт, если сидеть неудобно. Но сегодня я устроилась отлично.

Элла внимательно слушала, кивая, как будто принимая к сведению важную техническую информацию.— Понятно. А... а оно умеет прыгать? — её глаза загорелись азартом.

Эмили рассмеялась.— Нет, прыгать не умеет. Зато умеет крутиться на месте. Хочешь посмотреть?

— Да-да-да!

Эмили ловко развернула коляску на 360 градусов, заставив колёса тихо взвизгнуть на асфальте. Элла захлопала в ладоши от восторга.

В этот момент подошёл Даниэль. Он казался более расслабленным, чем вчера, но в уголках его глаз читалась лёгкая усталость — возможно, от бессонной ночи и переживаний.

— Привет, — сказал он, и его голос прозвучал немного приглушённо, но тепло. — Прости за допрос. Она у нас... очень любознательная.

Эмили подняла на него взгляд, всё ещё улыбаясь.

— Привет. Ничего страшного. Честные вопросы — это лучше, чем шёпот за спиной. — Она снова повернулась к Элле. — Так что, командир, каков план? Я слышала, тут есть карусели эпических масштабов.

Элла тут же схватила отца за руку и потянула к себе.

— Пап, пап! План такой: сначала карусель с лошадками, потом мороженое, потом качели, а потом... — она задумалась на секунду, а потом её взгляд упал на коляску, — а потом мы покатаемся! Я буду рулить! Можно?

Даниэль перевёл взгляд с дочери на Эмили, и в его глазах мелькнул немой вопрос, смешанный с надеждой и лёгкой тревогой. Не о том, сможет ли она, а о том, не будет ли ей это в тягость, не нарушит ли её личные границы этот детский напор.

Эмили, встретив его взгляд, улыбнулась — на этот раз широко и уверенно. Она достала из сумки пакетик с мармеладом.

— План утверждаю. Но только при условии, что сначала мы подкрепимся стратегическими запасами. — Она протянула пакетик Элле. — Выбирай любого мишку. Только предупреждаю, красные — самые вкусные.

Элла с благоговением взяла пакетик, её глаза округлились.

— Спасибо! — Затем она внимательно посмотрела на мармелад, на Эмили и на отца. — Папа, а почему у Эмили такие добрые глаза? Они светятся, как... как фонарики.

Даниэль замер на секунду. Он посмотрел на Эмили, которая, смутившись, опустила взгляд, и на свою дочь. В его горле что-то сжалось.

— Потому что... потому что у неё доброе сердце, зайка. А глаза это отражают, — тихо сказал он, и его голос прозвучал необычно мягко.

— И она смелая, — уверенно добавила Элла, уже разворачивая мармелад. — Как принцесса в моей книжке. Только у неё вместо меча — эта штука. — Она ткнула пальчиком в коляску.

Эмили рассмеялась, и этот смех был лёгким, искренним.

— Ну что, принцесса и её верный экипаж, — сказала она, подмигивая Даниэлю, который всё ещё смотрел на них с тем странным, задумчивым выражением. — В атаку на карусель?

— В АТАКУ! — завопила Элла, подбрасывая в воздух мармеладного мишку и ловя его ртом.

Они двинулись по главной аллее. Элла, держась одной рукой за отца, без умолку болтала. Она рассказывала Эмили про своего хомяка Генри и про то, что папа «храпит, как спящий дракон».

— Вот! — Элла указала на сверкающую карусель. — Та самая!

Подойдя к кассе, Даниэль нахмурился, увидев узкий трап без пандуса. Он что-то обдумал, а затем решительно шагнул к окошку.

— Два билета, пожалуйста, — сказал он кассиру, доставая деньги.

Элла, услышав это, дернула его за рукав.

— Папа, а ты же не катаешься? Ты всегда стоишь и смотришь.

Он обернулся к ней, и в его глазах мелькнула тень той самой привычной, одинокой грусти, которую Элла, кажется, хорошо знала.

— Это не для меня, зайка, — мягко сказал он, но в его голосе была непреклонность.

Взяв два бумажных билета, он вернулся к ним. Эмили смотрела на него с вопросом во взгляде.

— Не хочешь составить Элле компанию и прокатится с ней ? — спросил он.

Эмили, немного удивлённая:

— Ну я как-то и не знаю...

— Я помогу тебе не переживай

— Ладно..

Тогда, без лишних слов, он наклонился. Одной рукой он аккуратно обхватил её под коленями, другой — за спину, и поднял с коляски. Даниэль сделал это легко, уверенно, но с такой бережностью, будто поднимал хрустальную вазу. Эмили инстинктивно обвила руками его шею для устойчивости, чувствуя, как напряглись мышцы его плеч и как ровно бьётся его сердце под тонкой тканью футболки. Он пахло свежестью, кофе и чем-то неуловимо своим, безопасным.

Он пронёс её мимо удивлённых взглядов, прямо к самой карусели, к высокой, статной белой лошади с позолоченной сбруей.

— Эту? — тихо спросил он, его губы оказались совсем рядом с её ухом.

— Да, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его профиля.

Он бережно посадил её в седло, поправил её ноги, убедившись, что она устойчиво держится за шелковистую гриву и высокий столбик. Его прикосновения были быстрыми, профессиональными, без тени смущения. Затем он обернулся, подозвал Эллу и так же аккуратно усадил её на соседнюю лошадку, чёрную в яблоках.

— Держись крепко, командир.

— Папа, а ты? — снова спросила Элла, уже сидя в седле и сжимая в руках столбик.

— Я буду здесь, — он отступил на шаг, его взгляд скользнул от сияющего лица дочери к Эмили. — Страхую.

Карусель тронулась. Музыка, ветер, блеск. Эмили, сидя высоко на лошади, чувствовала непривычную свободу и лёгкое головокружение. Она оглянулась. Даниэль стоял у самого края платформы, не сводя с них глаз. Он не улыбался. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым, но в его взгляде, прикованном к ним, было столько... присутствия. Столько безмолвной преданности, что у Эмили перехватило дыхание. Он не просто «стоял и смотрел». Он охранял их маленький, хрупкий мирок счастья, в котором сам, по каким-то своим внутренним правилам, не позволял себе участвовать.

Когда карусель замедлила ход, он уже был рядом. Сначала помог слезть Элле, а затем с той же уверенной бережностью снял с лошади Эмили, снова взяв её на руки, чтобы отнести обратно к коляске. На этот раз, когда она обвила его шею, её пальцы слегка дрогнули.

— Спасибо, — тихо сказала она, когда он уже опускал её в кресло. Их лица снова оказались очень близко.

— Не за что, — ответил он хрипло, и его руки задержались на её плечах на долю секунды дольше необходимого, прежде чем он отступил.

Дальше было мороженое, качели и гонки на коляске, где Элла «рулила», стоя на подножках. Но сквозь всю эту радость Эмили теперь видела то, чего не замечала раньше: лёгкую тень в его глазах, когда он наблюдал за их смехом со стороны. Он дарил им этот день, но сам оставался немного в тени, как будто считал, что не заслуживает быть частью этой картины.

На скамейке у пруда, когда Элла уснула у неё на коленях, тишина снова сгустилась.

— Почему? — не выдержала наконец Эмили, глядя на воду. — Почему «не для вас»?

Даниэль вздрогнул, будто её тихий вопрос ударил его. Он долго молчал.

— Привычка, — наконец выдавил он. — После... после того как её мама ушла, я старался всё дать Элле. Все радости. А себе... себе как-то и не положено. Слишком много ошибок за спиной. Слишком много....

— Свет не гаснет, Даниэль, — прошептала она. — Он иногда прячется за тучи. Но он всегда возвращается. Вы же только что сами были нашим солнцем. Без вас мы бы никуда не уехали.

Он закрыл глаза, и его горло содрогнулось. Даниэль взял руку Эмили в свою и там они продолжили сидеть .