Глава 12

Даниэль поехал домой, погружённый в свои мысли. Тишина в салоне была теперь полной, и в ней слишком громко звучали вопросы, заданные за вечер.

– Папа, папочка? – тихий, сонный голосок с заднего сиденья нарушил его размышления. Элла проснулась, протирая кулачками глаза. Она оглядела салон, и её лицо вытянулось от разочарования. – А что, Эмили уже ушла от нас?

– Да, детка, – ответил Даниэль, ловя её взгляд в зеркале заднего вида. – Она уже дома. И мы тоже скоро приедем к себе.

Элла помолчала, глядя в тёмное окно, где мелькали огни города. Но её ум, отдохнувший за короткий сон, снова был полон энергии.

– Папа, – начала она с той же обезоруживающей прямотой. – А вот... мог бы ты быть с Эмили? И дарить ей цветы? И гулять за ручку в парке?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный, как игла. Даниэль почувствовал, как его пальцы непроизвольно сильнее сжали руль. Он был готов к деловым переговорам, к кризисам в прессе, к любым вызовам. Но к прямолинейному детскому допросу о своих потенциальных чувствах – нет.

Он не знал, что сказать. Любая отговорка («мы просто друзья», «она коллега») звучала бы фальшиво даже для пятилетнего ребёнка после сегодняшнего дня. А честный ответ... Честного ответа у него не было. Только каша из чувств: вина, ответственность, уважение к её стойкости, и это странное, нарастающее любопытство, которое он тщательно подавлял.

Он молчал слишком долго, глядя на дорогу.

– Папа, – настойчиво повторила Элла, и в её голосе послышалась лёгкая обида. – Не молчи. Ты всегда говоришь, что надо говорить правду.

Да, он это говорил. И теперь его собственная максима била его же. Он вздохнул, смирившись.

– Элла, послушай меня, – начал он, выбирая слова с невероятной тщательностью. – Взрослые отношения – это всегда очень сложно. Нужно много всего узнать друг о друге, понять, подходите ли вы. Эмили... она очень особенная. Сильная. У неё своя жизнь, своя работа. И у меня – своя, и в ней есть ты, моя самая главная девочка.

Он сделал паузу, проверяя, понимает ли она.

– А цветы и ручки... это бывает, когда два взрослых человека уже точно-точно поняли, что хотят быть вместе друг с другом. Пока мы с Эмили... мы только начали понемногу узнавать друг друга. Сегодня был очень странный и трудный день. И сначала нужно разобраться со всеми этими глупостями в интернете, чтобы ей не было из-за меня плохо. Понимаешь?

Элла слушала, серьёзно хмуря бровки. Его ответ был не «да» и не «нет», и это её, кажется, немного устроило. По крайней мере, он не отмахнулся.

– То есть... может быть? – уточнила она, не сдаваясь.

Даниэль невольно усмехнулся. Упрямство дочери было зеркальным отражением его собственного.

– В мире взрослых, солнышко, «может быть» – это самый честный, правельный и частый ответ, – сказал он мягко. – Пока что мы с Эмили – команда. Союзники, как она сказала. А всё остальное... увидим. Обещаю, если что-то изменится, я тебе обязательно расскажу. Договорились?

– Договорились, – кивнула Элла, наконец удовлетворившись. Она снова устроилась поудобнее. – А завтра мы ей позвоним? Просто так?

– Завтра, – согласился Даниэль, сворачивая на их тихую, охраняемую улицу, – я обязательно с ней свяжусь по работе. А ты, если захочешь, сможешь ей что-нибудь нарисовать.

Дома, укладывая уже почти спящую Эллу в кровать, он снова думал о её вопросе. «Мог бы ты?» Он смотрел на рисунки на стене, на фотографию, где он держал на руках крошечную Эллу, и чувствовал, как в его хорошо защищённом, выстроенном по графику мире появилась трещина. И имя этой трещины было Эмили – с её горьким кофе, солёными вафлями, стальным взглядом и смущённым румянцем. И он, к своему удивлению, не спешил эту трещину латать.

Конечно, вот изменённый отрывок с трёхлетней Эллой:

Они приехали в дом – не просто квартиру, а просторный, современный лофт с высокими потолками и панорамными окнами, которые сейчас отражали вечерние огни города. Тишина здесь была иной – не публичной, а частной, домашней.

– Папа, мммм, я хочу бай-бай, – простонала Элла, едва переступив порог, и потянулась к нему ручками, теряя равновесие от усталости. Дневные приключения, эмоции и сладкий торт окончательно взяли своё.

– Сейчас, зайка моя, – мягко ответил Даниэль, подхватывая её на руки. В четыре года она была ещё совсем крошкой, легко умещалась у него на плече. Он прижал её к себе, почувствовав, как её маленькое тельце обмякло.

– Пойдём, уложу тебя, девочка моя.

Он отнёс её не в её яркую, заваленную мягкими игрушками комнату, а в свою собственную спальню – большую, строгую. В такие моменты, когда дочь была особенно уставшей или капризной, он предпочитал, чтобы она была рядом, под боком.

Он уложил её на свою огромную кровать, накрыл лёгким пледом с рисунком единорогов. Элла тут же уткнулась носом в его подушку, засунув большой палец в рот – старая привычка, которая возвращалась, когда она очень хотела спать.

– Спи, моя маленькая принцесса, – прошептал он, проводя рукой по её мягким, пушистым волосикам. И, глядя на её спокойное личико с длинными ресницами, добавил так тихо, что это было скорее признанием самому себе, чем ей: – Мамы тебе явно очень не хватает.

Это была горькая правда, которую он редко позволял себе озвучивать. Он делал всё, что мог, был и отцом, и матерью, но некоторые пустоты, которые могла бы заполнить материнская ласка, были очевидны. И сегодняшний день, её инстинктивное тяготение к мягкой, доброй Эмили, было ярким тому подтверждением.

Элла, уже почти спящая, что-то пробормотала сквозь палец. Её ручка в гипсе, неловко согнутая, потянулась к краю кровати, где лежал её старый, но очень ею любимый плюшевый мишка, почти такого же размера, как она сама. Она притянула его к себе, прижала к щеке здоровой рукой, а рукой в гипсе неловко, но упорно обхватила сверху, уткнувшись лицом в его мягкий бок. Это был трогательный, абсолютно детский жест – хрупкое существо, ищущее утешения и защиты в знакомом предмете.

Даниэль постоял ещё мгновение, наблюдая за ней, затем тихо вышел, чтобы принести свой макбук. Он вернулся, сел в большое кожаное кресло у окна, откуда мог видеть и спящую дочь, и ночной город за стеклом.

Экран ноутбука осветил его сосредоточенное лицо. Он открыл почту, начал работу. Но его мысли периодически отвлекались. Он смотрел на трёхлетнюю Эллу, вцепившуюся в мишку, и видел в этом жесте чистую, неосознанную потребность в любви и безопасности. Её сегодняшние вопросы были не расчетливыми, а инстинктивными, как этот сонный жест. Она потянулась к теплу, которое почувствовала.

А он? Он думал о женщине, которая разговаривала с его трёхлетней дочерью на равных, без сюсюканья. Которая вместо паники заказала двойной эспрессо. Которая смутилась от детской прямоты так искренне. Которая, несмотря на всё, казалась... цельной.

Он отвлёкся от экрана. Его четырезлетеяя дочь, даже во сне ищущая защиты у плюшевого мишки, неосознанно указала на что-то важное. И игнорировать это щемящее чувство в груди, эту смесь вины, ответственности и нового, тревожного интереса, становилось всё сложнее. Мир его дочери требовал большего, чем он один мог дать. И в этот мир теперь вписалась Эмили.