VI глава

Для Минхо чувства всегда были зоной повышенной опасности. С самого детства он выстроил вокруг себя невидимую, но ледяную стену, свято веря в то, что любая привязанность, это трещина в броне, через которую его могут ударить. Быть «слабым», нуждаться в ком то или, не дай бог, показывать симпатию означало для него добровольную слабость. Он привык держать спину идеально прямой, а взгляд,  расфокусированным, чтобы никто не смог прочитать в нем ничего, кроме вежливой пустоты.

Но стоило друзьям прознать о его случайном знакомстве с Ханом, как сработал давний защитный рефлекс. Страх, что его «раскусят», что Хёнджин или Феликс увидят в его глазах хотя бы тень того интереса, который он почувствовал в автобусе, заставил Минхо натянуть маску самого черствого безразличия.

Это проявилось мгновенно. Теперь в автобусе он намеренно проходил в самый конец салона, демонстративно отворачиваясь к окну и поглубже втискивая наушники в уши. Даже когда Джисон, спотыкаясь от недосыпа, оказывался совсем рядом, Минхо больше не выставлял руку для поддержки. Он смотрел сквозь него, словно Хан был прозрачным призраком, деталью унылого городского пейзажа.

В коридорах университета ситуация стала еще хуже. Завидев издалека яркую макушку Джисона или услышав его звонкий смех рядом с Феликсом, Минхо резко менял маршрут. Его движения стали резкими, почти грубыми, а ответы друзьям — короткими и колючими. Он буквально выжигал внутри себя те крохи тепла, что зародились той морозной ночью, предпочитая привычное одиночество риску быть увиденным настоящим. Он снова стал тем самым «холодным котом», к которому страшно подойти, не подозревая, что за этим льдом скрывается испуганный ребенок, всё еще прячущий свою любовь, как самую постыдную тайну.

Джисон не пытался сократить дистанцию словами или навязчивым присутствием, понимая, что любой прямой контакт заставит Минхо еще глубже зарыться в свой ледяной панцирь. Вместо этого он начал действовать почти незаметно, как весеннее солнце, которое медленно подтачивает сугробы.

Каждое утро в университете на подоконнике у аудитории, где у Минхо была первая пара, стал появляться горячий стакан кофе, именно такого, какой Минхо любил: крепкий, без сахара. Рядом никогда не было записок, только крошечный, едва заметный рисунок кошачьей лапки на картонном тестере. Джисон при этом всегда оказывался в другом конце коридора, увлеченно листая конспекты и даже не поднимая головы, когда Минхо проходил мимо.

В переполненном автобусе Хан больше не искал его взгляда. Он просто вставал чуть впереди, закрывая Минхо своей спиной от самого сильного сквозняка из приоткрытого окна или отгораживая его от суеты входящей толпы. Это была молчаливая, почти рыцарская опека, которую невозможно было предъявить как претензию, но которую Минхо чувствовал каждой клеткой кожи.

Однажды, когда в коридоре университета у Минхо из рук выпала тяжелая папка и листы разлетелись по полу, Джисон, оказавшийся рядом, не стал причитать или заглядывать в глаза. Он просто молча опустился на корточки, быстро собрал бумаги в идеальную стопку и, положив их на подоконник рядом с рукой Минхо, ушел к своим друзьям, даже не дожидаясь кивка.

Эта тихая, лишённая эгоизма поддержка била по самому больному месту в защите Минхо — по его убеждению, что любовь всегда требует демонстративной слабости. Джисон доказывал обратное: можно заботиться, не унижая чужую гордость. Стена Минхо не рушилась с грохотом, она начала медленно оседать, пропитываясь теплом, к которому он совершенно не был готов. Эти тихие, бескорыстные жесты пробивали бреши в броне Минхо эффективнее любых криков. Джисон не требовал любви и не просил признаний; он просто был рядом, создавая вокруг Минхо безопасное пространство, где тому не нужно было ежесекундно доказывать свою силу.

Это случилось в пустом коридоре музыкального крыла, когда за окнами уже сгущались темноватые мартовские сумерки. Минхо шел к выходу, когда заметил знакомую фигуру у своего шкафчика. Джисон, закусив губу от усердия, пытался аккуратно приклеить к дверце маленькую упаковку пластырей с забавными котами — он видел, как днем Минхо случайно содрал кожу на пальце.

Внутри Минхо что-то с треском лопнуло. Весь этот накопленный за недели страх показаться слабым, всё это удушающее чувство долга за чужую доброту вырвалось наружу лавиной. Он преодолел расстояние между ними в три прыжка и с силой ударил ладонью по дверце шкафчика прямо над головой Хана. Металл отозвался гулким, агрессивным звоном.

— Хватит! — выкрикнул Минхо, и его голос сорвался на хрип. — Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я идиот?

Джисон вздрогнул так сильно, что выронил пластыри. Он вжался лопатками в холодный металл, глядя на Минхо снизу вверх широко распахнутыми глазами.

— Мне не нужны твои подачки! Ни твой кофе, ни твои чертовы мандарины, ни твоя «опека» в автобусе! — Минхо почти задыхался от собственной ярости, которая на самом деле была лишь криком о помощи. — Кто ты такой, чтобы лезть в мою жизнь? Тебе жалко меня? Ты видишь во мне кого-то, кому нужно помогать? Убирайся. Просто исчезни из поля зрения и не смей ко мне приближаться. Ты меня раздражаешь своим вечным присутствием!

Минхо кричал долго, выплескивая всё: и обиду на свое детство, и страх быть отвергнутым, и неспособность принять любовь. Он ждал, что Джисон начнет оправдываться, злиться или кричать в ответ. Это было бы проще. Это было бы понятно.

Но Джисон молчал.

Он стоял неподвижно, лишь его плечи мелко дрожали под объемной курткой. В какой-то момент он поднял взгляд на Минхо, и тот осекся. Глаза Хана были полны слез, которые не стекали, а просто стояли в глазницах, отражая свет ламп. В этом взгляде не было обиды — только оглушительная, тихая боль человека, который отдал всё тепло, что у него было, и получил за это удар в лицо.

Джисон медленно опустил голову, так и не проронив ни звука. Он не стал поднимать упавшие пластыри. Он просто развернулся и пошел прочь по длинному коридору. Его шаги были тяжелыми, а спина казалась совсем маленькой и беззащитной.

Минхо остался стоять один в тишине, глядя на кошачью лапку на упаковке у своих ног. Его кулаки всё еще были сжаты, но триумфа не было, только ледяная пустота, которая внезапно стала в сто раз тяжелее, чем раньше.

Гнев испарился мгновенно, оставив после себя лишь липкое, тошнотворное чувство в солнечном сплетении. Минхо не поехал на автобусе, он не мог заставить себя зайти в этот замкнутый круг из запаха какао и чужого тепла. Он шел пешком, игнорируя кусачий ветер, который теперь казался заслуженным наказанием.

С каждым шагом перед глазами, словно старая кинопленка, прокручивались недавние слезы Джисона, и этот образ внезапно наложился на другое воспоминание, которое Минхо годами прятал в самый темный угол своей памяти...

________________Ему семь. Он прибежал домой, сияя от счастья, с неуклюжим рисунком в руках, над которым корпел все выходные. Он хотел показать его матери, хотел услышать хотя бы короткое «молодец», но наткнулся на ледяной, отсутствующий взгляд. «Не до тебя сейчас, Минхо. Уйди, не мешайся под ногами со своими глупостями». Маленький Минхо стоял тогда в пустом коридоре, чувствуя, как его искренность разлетается вдребезги, а в горле встает точно такой же ком, какой он только что заставил проглотить Хана._________________

Тогда он пообещал себе: больше никто и никогда не увидит его с «рисунком в руках». Никто не получит права сделать его уязвимым. Он выстроил свои стены из грубости и безразличия, чтобы защитить того маленького мальчика, но сегодня он сам стал тем холодным взрослым, который наотмашь ударил по чужому открытому сердцу.

Ноги стали ватными. Минхо остановился посреди тротуара, тяжело дыша. Морозный воздух обжигал легкие, но внутри жгло гораздо сильнее. Он вдруг осознал, что Хану не была нужна его слабость — Хан просто давал ему то, чего самому Минхо так не хватало в детстве: безусловное, тихое принятие. А он, в ужасе от этой близости, просто растоптал его, как когда-то растоптали его самого.

Дом встретил его тишиной, которая теперь казалась не убежищем, а камерой-одиночкой. Минхо сполз по закрытой двери на пол, обхватив колени руками, и впервые за долгое время позволил этой старой, детской боли смешаться с новой виной.

Сначала в груди возникла тупая, распирающая боль, от которой стало трудно дышать. Он судорожно глотнул воздух, но вместо выдоха из горла вырвался надломленный, хриплый звук, похожий на скулеж раненого зверя. Защитный панцирь, который он ковал годами, просто осыпался пеплом.

Первая слеза, обжигающе горячая, проложила дорожку по ледяной щеке, а за ней хлынул целый поток. Минхо уткнулся лицом в ладони, содрогаясь всем телом от беззвучных рыданий. В темноте коридора он плакал так, как не позволял себе с того самого дня в семь лет: навзрыд, до боли в ребрах, оплакивая и свое одиночество, и то чистое тепло, которое он только что собственноручно уничтожил в глазах Джисона.