Молоко и сталь

Прошло несколько дней после родов. Особняк Ли погрузился в уютную, сонную тишину, нарушаемую только тихим сопением младенца и мурчанием котов, которые не отходили от колыбели.

Джисон сидел в кресле у окна, залитого мягким вечерним светом. Из-за гормональной перестройки и особенностей его организма, его тело изменилось: грудь стала непривычно чувствительной и чуть округлилась, налившись тяжестью. Это пугало Хана, но Минхо… Минхо сходил от этого с ума.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел Минхо. Он сразу же подошел к Джисону, по-хозяйски кладя руки ему на плечи и целуя в макушку.

— Ну что, Хани? Мелкий проснулся? — прошептал Ли, и его взгляд сразу опустился на грудь Джисона, скрытую под тонкой домашней рубашкой.

— Да, проголодался, блять… — Джисон чуть покраснел, расстегивая верхние пуговицы. — Всё еще не могу привыкнуть к этому ощущению. Оно странное.

Минхо замер, наблюдая, как Джисон аккуратно прикладывает крошечного сына к своей груди. Малыш тут же нашел источник тепла и присосался, издавая довольные звуки. Джисон вскрикнул от неожиданного прилива, но тут же расслабился, чувствуя, как напряжение уходит вместе с молоком.

Минхо опустился на корточки прямо перед ними, не в силах оторвать взгляда. Его ладонь медленно поднялась и легла на свободную грудь Джисона, чувствуя её жар и тяжесть.

— Блять… Хани, ты хоть понимаешь, насколько ты сейчас охеренный? — голос Минхо вибрировал от нежности и какой-то первобытной гордости. — Ты кормишь мою кровь собой. Это… это за гранью.

Ли осторожно, одними подушечками пальцев, погладил кожу Джисона рядом с головкой младенца. Его взгляд был полон такого обожания, что Хану стало жарко. Минхо больше не был тем монстром, который купил его ради издевательств. Он был мужчиной, который готов был молиться на каждый вздох своей семьи.

— Ты мой бог, блять, — прошептал Минхо, прижимаясь лбом к колену Джисона. — Я никогда не думал, что смогу чувствовать такое. Спасибо, что не сбежал. Спасибо, что выдержал меня.

Джисон запустил свободную руку в волосы Минхо, мягко прижимая его к себе.— Я никуда не уйду, Минхо-я. Ты же сам сказал — я твоя собственность. А собственность должна быть рядом со своим хозяином.

— Ты не собственность, — Минхо поднял голову, и в его глазах блеснула сталь, смешанная с любовью. — Ты — всё моё существование. И если этот мелкий хоть на секунду заставит тебя плакать, когда вырастет… я ему лично объясню, чья ты на самом деле мамочка. Понял, блять?

Джисон рассмеялся — тихо и счастливо, прижимая сына ближе. В этой комнате, пахнущей молоком, нежностью и дорогим одеколоном Минхо, наконец-то воцарился мир. История боли закончилась. Началась история вечности.