Часть 3. Лукас

Лукасу Радзявичюсу было двадцать три года. Внешне — успешный молодой бизнесмен, владелец небольшой, но преуспевающей юридической фирмы, специализирующейся на международном праве. Холодный, расчётливый, с пронзительным голубым взглядом, который, казалось, видел людей насквозь. Он скрывал ото всех своё прошлое. Прошлое, в котором тоже были побои, страх и один длинный, уродливый шрам на левом предплечье — память о том дне, когда его собственный отчим, пьяный в стельку, попытался перерезать ему горто, но промахнулся, оставив этот след навсегда.

Лукас выжил. Сбежал из дома в шестнадцать, жил на улице, потом в приюте, учился по ночам, поступил в университет на юридический, вытащил себя за волосы из болота. Но шрам остался. И не только на руке.

Он мониторил тёмные уголки интернета по долгу службы — его фирма иногда занималась делами, связанными с торговлей людьми, помогала прокуратуре отслеживать каналы. И он наткнулся на это объявление. «Продам мальчика». Фотография жуткая, с замазанными дешёвым тональным кремом синяками. Но глаза... В этих огромных, тёмных, пустых глазах Лукас увидел себя пятнадцатилетнего. Увидел ту же боль, тот же немой вопрос: «За что?»

Он не спал всю ночь. Вспоминал свой страх, свою беспомощность. Вспоминал, как мечтал, чтобы кто-нибудь пришёл и спас его. Никто не пришёл. Он спас себя сам. Но этот мальчик... у него, возможно, не будет такого шанса.

Утром он написал. Вальдас, обрадовавшись, назвал цену в 100 000. Лукас ответил: «Дам 300 000. Наличными. Завтра в полдень буду на месте. Только если мальчик в порядке.»

«В порядке, в порядке!» — немедленно ответил Вальдас. «Ждём!»

Вечером, узнав, что «за ним завтра приедут», Аланас нашёл в себе последние силы. Он дополз до своего рюкзака, сунул туда ветровку, плеер, потрёпанный дневник, в котором писал стихи, похожие на предсмертные записки. И выбрался из квартиры. Не вниз, а наверх, на крышу.

Закат был кроваво-красным, будто небо истекало кровью. Ветер на высоте выл сильнее, но здесь он был свободным. Аланас вставил наушники, включил тот самый альбом. И подошёл к краю. Внизу, далеко внизу, копошились машинки, жили люди, которые его не замечали. Город сиял огнями, но для него это был чужой, враждебный мир.

Я никому не нужен, — подумал он, и мысль эта была спокойной, почти освобождающей. Если я улечу вниз, я никому не помешаю. Не отчиму, не маме, не Юрате. Сегодня особенный день. И последний.

Он сделал шаг вперёд. В этот момент дверь на крышу с грохотом распахнулась.

«Стоять!» — пронзительно закричала его мать, Аустея. Она подбежала и с размаху ударила его по лицу. Пощечина жгла всю щеку. «Ты как посмел, тварь! Спрыгнуть?! Я тебя кормила, скотина неблагодарная! Крышу над головой дала! А ты свой труп мне подсовываешь? Не надо мне такого! Завтра за тобой приедут, и ты будешь слушаться новых хозяев, понял? Понял?!»

Аланас молча смотрел на неё. В её глазах не было ни страха за него, ни любви. Только злоба из-за того, что её «инвестиция» могла сама себя уничтожить. В тот миг в нём что-то окончательно умерло. Он ненавидел их всех. Даже мать. Особенно мать.

«Вали отсюда,» — сказала она, хватая его за руку и таща вниз. «И чтобы больше таких идей не было!»

Ночь он не спал. Боль от ссадин, от ожогов, от внутренних травм не давала уснуть. Промучившись часа три, он решился. Собрав рюкзак, он попытался бесшумно открыть дверь. Скрип выдал его.

«Куда это ты собрался? Да ещё с рюкзаком?» — из спальни вышел Вальдас, хмурый и злой, с синяками под глазами.

«В... в школу,» — соврал Аланас, голос дрожал. «У нас... дополнительные занятия.»

«Врёшь! Юрате сказала, у вас каникулы!»

И всё началось снова. Его за волосы оттащили в комнату. Вальдас бил кулаком в живот, методично, с размаху. Пять раз. На пятом ударе Аланас согнулся пополам, и из его рта хлынула струя алой, неестественно яркой крови. Он закашлялся, захлёбываясь собственной кровью.

«Врача...» — прохрипел он в ужасе. «Вызовите врача... мне плохо...»

«Не надо врача,» — усмехнулся Вальдас. «Скоро придёт тот, который уколы делает. А потом за тобой приедут.»

Так и вышло. Пришёл «доктор», сделал очередной укол, от которого мир поплыл и зазвенел в ушах. Аланас до самого приезда сидел в углу своей комнаты, прижавшись к стене, с наушниками в ушах, пытаясь заглушить жуткий кашель и боль.

И вот он услышал, как захлопнулась входная дверь. В квартиру вошли голоса. Один — грубый, подхалимский, Вальдаса. Другой — молодой, холодный, ровный, без эмоций.

«Проходите, проходите! Он в своей комнате!» — лебезил Вальдас.

Аланас забился в самый дальний угол, за штору. Он дрожал неестественно, лихорадочно, как в ознобе. Сердце стучало так, будто хотело вырваться из груди.

В комнату вошел тот, чей голос он слышал. Светловолосый парень в дорогом, но строгом пальто. Его лицо было каменным, но глаза... глаза были не такими, как у Вальдаса. В них была глубина и какая-то знакомая тяжесть.

«Пожалуйста...» — голос Аланаса был тихим, срывающимся шепотом. «Пожалуйста, ничего со мной не делайте... Оставьте меня... Я не хочу... чтобы опять всё повторялось...»

Лукас замер. Он смотрел на этот комок дрожащего страха, на залитые ужасом глаза. Он видел следы недавних побоев, кровь на губах. И его собственное, тщательно скрываемое прошлое всколыхнулось внутри, больным, старым шрамом.

Он медленно, очень медленно присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Аланасом, но не приближаясь.

«Тише,» — сказал Лукас, и его голос, хоть и оставался холодным, приобрёл странную, металлическую мягкость. «Я тебя не обижу.»

«Не надо... прошу...» — Аланас не слышал слов, он видел только мужскую фигуру, силуэт новой угрозы.

«Я не такой,» — продолжил Лукас, как бы говоря больше сам с собой. «Я не умею обижать.»

Вальдас, стоявший в дверях, фыркнул и ушёл, не желая слушать «эти нежности».

Лукас молча смотрел на Аланаса. Потом осторожно, почти незаметно, закатал рукав своего пиджака и рубашки. На смуглой коже предплечья зиял длинный, уродливый, белый шрам.

«Я знаю, что с тобой делали,» — тихо сказал Лукас. «Я тоже через это прошёл.»

Аланас перевёл взгляд со шрама на лицо Лукаса. Ужас в его глазах смешался с недоумением. Впервые кто-то показывал ему свою боль, свою уязвимость.

«Это... как?» — прошептал он.

«Отчим. Пьяный. Хотел убить, но только ранил,» — кратко объяснил Лукас, опуская рукав. Потом задал главный вопрос: «Хочешь ли ты со мной... встречаться?»

Это был не выбор. Это была ловушка. Но в этой ловушке была приманка — призрачная надежда. Аланас, не веря сам себе, кивнул.

Лукас протянул руку. Аланас, хромая, поднялся и взял её. Рука Лукаса была тёплой и сильной. Он повёл его мимо Вальдаса, который с жадным блеском в глазах принимал тяжёлый чемодан с деньгами, мимо Аустеи, прятавшей взгляд, мимо Юрате, которая с интересом разглядывала нового дядю.

В машине Аланас съёжился на заднем сиденье. Роскошь салона, запах кожи, тишина — всё это было чужим и пугающим.

«Я... теперь ваша собственность?» — спросил он, глядя в окно на проплывающие улицы. «Игрушка, которую будете мучать?»

Лукас, сидевший рядом с ним, повернулся. Его ледяная маска дала трещину, и на мгновение мелькнула что-то похожее на боль.

«Нет,» — твёрдо сказал он. «Я не собираюсь тебя обижать. Я купил тебя, чтобы...»

Он не успел договорить. У Аланаса внезапно зазвенело в ушах, мир запрыгал перед глазами. Он закашлялся, пытаясь сдержаться, но не смог. На ладонь, которую он инстинктивно поднёс ко рту, брызнула алая кровь.

Лукас побледнел.

«Что с тобой?» — его голос потерял всю холодность. Он тут же наклонился к перегородке: «В больницу! Быстро! Самую ближайшую!»

«Меня... били в живот... часто...» — успел прохрипеть Аланас, прежде чем волна боли и тошноты накрыла его с новой силой. Звон в ушах превратился в рёв. Края зрения поплыли, потемнели и сомкнулись.

«Держись!» — крикнул Лукас, хватая его за руку, но Аланас уже ничего не слышал.