Не по-детски

В этой гулкой, звенящей тишине Рома замер, словно прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Его карие глаза метались по моему лицу, задерживаясь то на сдвинутых очках, то на приоткрытых губах. В его позе больше не было уличной агрессии - только пугающая, первобытная растерянность парня, который впервые в жизни столкнулся с чувством, которое не получается заглушить матом или ударом кулака.

Он медленно, почти гипнотически опустил одну руку на матрас ближе к моей голове. Его грудь тяжело коснулась моей.Первый шаг Ромы был до крайности нерешительным. Его грубые, мозолистые пальцы дрогнули. Он поднял руку и едва ощутимо, самыми кончиками пальцев, коснулся дужки моих очков.

Аккуратно, словно боясь сломать хрупкий пластик, Рома потянул их на себя, снял и отложил куда-то в сторону, на пододеяльник. Без очков мир вокруг меня поплыл, смазался в мягкие силуэты, но лицо Ромы прямо надо мной осталось чётким - единственным оазисом реальности в этом заснеженном аду.

Затем его ладонь осторожно переместилась на мою щеку. Прикосновение было неумелым, шершавым, но в нём сквозила такая бережная, щемящая нежность, от которой у меня перехватило дыхание.

Он едва заметно провёл большим пальцем по моей коже, стирая остатки подсохших слёз.

- Тоха... - хрипло, едва слышно выдохнул он.И этот выдох стал переломом.

Вся его нерешительность, копившаяся под давлением страха и каноничных «пацанских» запретов, внезапно рухнула. Взгляд Ромки потемнел, наливаясь той самой упрямой, бешеной силой, с которой он обычно шёл напролом. Только теперь эта сила была направлена на меня.Его жест мгновенно стал решительнее.

Рома подался вперёд, полностью ликвидируя те жалкие сантиметры, что оставались между нами. Его ладонь переместилась мне на затылок, пальцы запутались в моих светлых волосах, властно и крепко прижимая мою голову к подушке, не давая отвернуться. Вторая рука уверенно легла мне на торс чкрез ткань сбившейся футболки, обжигая домашним теплом.Он заставил меня смотреть прямо на него. В его жёстких чертах лица сейчас читалось глухое, отчаянное принятие. Ромка больше не бежал от того, что чувствует к «очкодаву». Он зафиксировал меня под собой так надёжно, словно пытался спрятать от всего мира - от Лилии Павловны, от милиции, от Хозяина леса и звериных масок, которые караулили нас за стенами дома.

- Ненавижу тебя, знал? Бесишь... Хули из себя невинного строишь? Белый и пушистый, да? Пошел...пошел нахуй... - выдохнул он прямо мне в губы, и в его голосе теперь звенела чистая, яростная решимость защищать это хрупкое счастье до самого конца.

А затем Рома Пятифанов, начихать хотевший на все свои пацанские понятия, гордость и страх перед неизведанным, окончательно сдался.Он резко подался вперёд и накрыл мои губы своими.