Минута молчания

Ромка первый не выдержал этой душной, плавящей разум темноты.

Он судорожно, с тихим рыком сбросил с нас тяжёлое ватное одеяло.В лицо тут же ударил прохладный воздух комнаты. Мы оба резко сели на кровати, жадно глотая кислород и не зная, куда девать глаза.

Грязно-синий свет фонаря снова обрисовал силуэт Ромы: растрёпанные волосы, бешено вздымающаяся грудь и покрасневшие уши. Мои очки окончательно съехали на кончик носа. Я поспешно поправил их дрожащими пальцами, чувствуя, как лицо буквально горит от смущения.

Напряжение в комнате повисло такое, что его можно было ножом резать — тем самым, что Пятифанов крутил в руках пять минут назад. Но сейчас никакого ножа не было.Ромка сидел, уперевшись ладонями в матрас, и упорно смотрел в пол между своими ботинками.

Он шумно дышал через нос, и я видел, как сильно сжаты его челюсти. Вся его уличная спесь, блатные замашки и авторитет вожака банды словно испарились под этим дурацким одеялом, оставив его абсолютно беззащитным передо мной.

— Ну и… блядство, — наконец глухо выдавил он, прочистив горло. Голос у него предательски сипнул. — Чуть не спалились, епта. Твоя мать… у неё слух как у овчарки, реально.

— Ага, — пискнул я, обхватывая колени руками и пытаясь сжаться в комок, чтобы хоть как-то спрятать своё смущение. — Если бы она... если бы увидела, мне бы конец. И тебе тоже.

— Мне-то чё, — Рома попытался вернуть на лицо привычную дерзкую ухмылку, но вышло криво и натянуто. Он мельком зыркнул на меня из-под тёмной чёлки, и его взгляд тут же соскользнул в сторону. — Я твою маман бы не испугался. Просто... шуму много. Нахуй надо.

Он замолчал. И эта тишина была хуже матерных криков. Мы сидели на расстоянии полуметра, но я всё ещё  кожей чувствовал то тепло, которым мы только что делились под одеялом. Ромка вдруг начал медленно барабанить пальцами по колену, явно не зная, куда себя деть и как разрядить эту внезапную, пугающую близость.  Между нами стерлась какая-то очень важная, безопасная граница.

— Слушай, Тоха… — Рома вдруг повернулся ко мне целиком. Его лицо снова стало серьезным, а в глазах мелькнуло  упрямое беспокойство. — Ты это… короче. То, что я там под одеялом тебя… ну, держал сильно. Короче, забудь, понял? Не по-пацански это всё. Просто стрёмно было, что твоя мать зайдёт.