pt. 2

Чонгуку нравится осознавать, что у него и его соулмейта есть что-то вроде комфортной тишины, тихого понимания. Он осознаёт, что единственное препятствие, стоящее перед ними – это он сам, его собственное сопротивление.

Его соулмейт всё так же продолжает выводить слова на коже, а он всё так же продолжает наблюдать, как те проявляются на его собственной. Какое-то время всё так и продолжается, и Чонгук был бы не против, чтобы это продлилось ещё подольше, но, кажется, у его родственной души были на это другие планы.

Нарисуй мне что-нибудь?

Эти слова появляются на тыльной стороне его ладони, в то время как он делает домашнюю работу по английскому. Он колеблется лишь несколько секунд, а затем берёт ручку и пишет своему соулмейту первый раз в своей жизни.

Что именно ты хочешь?

Ответ приходит практически в ту же секунду.

Всё, что ты захочешь. Это в любом случае будет идеально.

В этот момент Чонгук рад, что румянец не передаётся родственным душам, потому что сейчас он сильно покраснел.

И вот одним воскресным вечером он засучивает рукав до локтя и начинает рисовать необычные плетёные узоры – мандалы, охватывая всё предплечье. Он вырисовывает различные завитки в довольно-таки тёмных цветах, чтобы это было похоже на тату. Чонгук продолжает рисовать, пока не заканчиваются чернила, и он вспоминает, что ему завтра в школу.

Это заняло не меньше часа, но щедрая похвала его соулмейта, неряшливая и едва разборчивая на его правой руке, наводит на мысли, что это того стоило.

Остаток старшей школы проходит в дымке постоянной зависимости от кофеина и упорных занятий.

“Нарисуешь что-нибудь для меня?” становится их традицией. Порой причина в том, что “У меня плохой день, нарисуешь мне что-нибудь?”, а в следующий раз – “Можешь нарисовать черепашку? Могу поспорить, что это будет шедевр”. И Чонгуку в принципе не важна причина, ему нравится рисовать для его соулмейта, нравится ощущение того, что он делает что-то для него, пусть даже если это мелочи. Ему нравится думать, что он, возможно, мог сделать его день чуть светлее, именно таким способом, который доступен только ему. Они не общаются полноценным образом, но Чонгук считает, что рисунок способен заменить тысячу слов, и он бы нарисовал для своего соулмейта тысячу картин, если бы тот только попросил.

Югём каждый раз подкалывает его в классе, когда видит, что Чонгук снова разрисовывает свою кожу, говоря ему, что тот полностью зависим от своего соулмейта. Ему действительно не стоит отвлекаться от учёбы в конце учебного года. Он не станет врать, что никогда не мечтал попасть в престижный университет. Но ему нравится рисовать, ему нравится искусство, и ему нравится его соулмейт.

“Заткнись” становится привычным ответом на подколы Югёма. И к тому времени, как он заканчивает одну адскую дыру – школу – и поступает в другую – университет, – то начинает разрисовывать свои руки на еженедельной основе.

Когда он присоединяется к танцевальной группе, то встречает Чимина и Хосока.

Иметь друзей вне занятий несомненно здорово, даже если кампус огромен, и вокруг полно незнакомых студентов. У него особо нет друзей, среди людей, с которыми у него общие лекции, ведь намного проще заводить друзей, если у вас есть общие интересы и хобби, а не просто общее домашнее задание. Как бы то ни было, благодаря Чимину и Хосоку, он больше воспринимает это место как свой дом и не так сильно чувствует себя не в своей тарелке.

Первые несколько недель в Седжоне он привыкает ко всему: к университетской жизни, к урокам и к окружающей среде. Привыкает к своему расписанию, к своему соседу по комнате и к Сеулу. Город огромен и многолюден, и люди в нём разговаривают на множестве диалектов, в то время как Чонгук вырос, разговаривая только на одном, и он старается влиться в новое общество изо всех сил, дружба с Чимином, Хосоком, Чонином и Тэмином этому способствует. Это словно иметь вторую семью, звучит банально и чересчур сентиментально, но без них ему было бы в тысячу раз тяжелее.

Поступить в университет – значит начать жизнь с нового листа. Югём на другом конце страны, так что Чонгуку приходится расширить круг своих знакомых, включая туда мемберов танцевальной группы, а также его соседа по комнате – Сынгвана и бойфренда Чимина – Юнги.

Юнги, как не трудно было догадаться, соулмейт Чимина, маленький и невысокий (в прямом и переносном смысле), и Чонгук видит, как тот смягчается перед Чимином, когда думает, что никто не смотрит, и он хочет. Хочет иметь то же, что имеют Чимин и Юнги, хочет иметь что-то подобное и в своём случае.

Он решается спросить об этом Чимина в четверг, во время дневного перерыва. Он падает на землю рядом с ним, осушая бутылку с водой, будто бы вода могла придать ему хоть какую-нибудь каплю уверенности.

Не придала. Но, закончив пить, он всё же спрашивает.

Ему хотелось сказать что-то вроде: “Хей, Чимин, как вы встретились с Юнги-хёном?”, но выходит немного по-другому.

— Хей, Чимин, ты знал Юнги-хёна до того, как вы встретились? — очень необычная формулировка вопроса, и, вероятно, она раскрывает ситуацию самого Чонгука, так как Чимин забавно на него поглядывает, прежде чем ответить.

— Что ты имеешь в виду, знал ли я его до того, как мы встретились?— Типа… — Чонгук размахивает руками в воздухе, — вы когда-нибудь общались с ним, до того как встретились в реальной жизни? Писали друг другу на своей коже или что-нибудь в таком роде?— Оу, — подаёт голос Чимин, — да, однажды, когда я пытался выполнить одно сальто, он сказал мне перестать быть неуклюжим придурком. Его слова, не мои. Должно быть, я тогда заработал множество синяков, за постоянные стычки со стеной.— И это было первое, что он сказал тебе?— Получается, что да, — он пожимает плечами, — ему тогда было шестнадцать, мы были юными, — добавляет он, почти оправдываясь за поведение. То ли своё, то ли Юнги.

Но Чонгук не осуждает. Он думает о своём собственном соулмейте, вспоминая палитру синяков, покрывающих его тело в детстве, о том как он размышлял, есть ли на это какое-нибудь объяснение или же его соулмейт был просто неуклюжим. История Чимина отчасти знакома ему, словно песня, слова которой он не может вспомнить, и Чонгук настолько поглощён собственными мыслями, что Чимину приходится ущипнуть его, чтобы тот вновь обратил на него внимание.

— Ау! За что? — он подпрыгивает от неожиданности.— Я задал тебе вопрос. Не игнорируй старших, это невежливо.— …ты не похож на старшего, — бормочет Чонгук и, когда Чимин бросает ему устрашающий взгляд, притворяется, будто бы ничего подобного не говорил.— В любом случае, чего ты так интересуешься? Не терпится встретить своего соулмейта?— Нет. На самом деле, я прихожу в ужас, когда думаю о том, что это случится, — признаётся Чонгук. Он шутит только наполовину, и похоже Чимин заметил это, так как выглядит встревоженно.— Почему? Херовый соулмейт?— Что? Нет! — “херовый” – последнее слово, которое он стал бы использовать, описывая своего соулмейта. Его соулмейт, со своим ужасным неопрятным почерком и чрезмерным использованием восклицательных знаков, со всем энтузиазмом и несомненно хорошими намерениями, далёк от определения “херовый”. Думая о своей родственной душе, Чонгуку никогда бы не пришло на ум такое слово.

А затем он вспоминает член. Член и все те засосы. Это было давно, и он старается запихнуть эти воспоминания куда подальше, но понимает, что подобное перестало происходить только благодаря его рисункам.

— Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Я не уверен. Мы не очень хорошо знаем друг друга.— А, — говорит Чимин, — редко общаетесь, да?

Чонгук кивает, и тот понимающе хмыкает.

— По крайней мере, ты не в той же ситуации, что и мой сосед по комнате. Он даже не осознавал, что у него есть родственная душа, пока не попал сюда.— Ты имеешь в виду универ? — Чимин кивает.— Только представь: ты всю свою жизнь думаешь, что ты исключение из правил или что твой соулмейт – младенец или что-то вроде того.— Ох, ужасно, — ёжится Чонгук.— Ага. Думаю, сейчас он почти уверен в том, что его соулмейт примерно на десять лет младше него.

Чонгук всё ещё переваривает данную информацию, когда Хосок зовёт их из студии.

— Эй, лузеры! Перерыв закончен! Поднимайте свои тощие задницы!

Тренировка снова продолжается, и Чонгук выбрасывает недавний разговор из своих мыслей, мысленно делая себе пометку поразмышлять над этим позже. Спустя три дня, как Чимин рассказывает ему о первых словах Юнги в его адрес, он засучивает свой рукав и находит сообщение, наводящее на мысли, что, возможно, его соулмейт может быть намного ближе, чем он того ожидал.

Забрать толстовку у Чимина. Он может купить себе свою собственную.

Здесь должна быть какая-то ошибка.