16

Я проснулась от озноба. Ломило всё тело, в висках стучало, а горло саднило так, будто его натёрли наждачкой. Я попыталась пошевелиться и поняла, что всё ещё лежу на полу в прихожей у Карася, но теперь под головой была подушка, а сверху лежало ещё одно одеяло. Свет из окна был серым и тусклым – утро.

В кухне слышались негромкие голоса. Карася и... Насти.

– Температура под сорок, Леш, – взволнованно говорила Настя. – Она же с улицы, мокрая, в шоке... Надо что-то делать.

– Я понимаю, но я не могу её к врачу везти, – ответил Карась, и в его голосе слышалось беспокойство. – У неё же проблемы. Семейные. Могут вопросы задать, если я её в больницу притащу.

– А что? Дать ей сдохнуть тут? У тебя есть хоть какие-то таблетки?

– От головы есть. И всё.

Я попыталась приподняться, и мир поплыл. Кашель вырвался сам собой, сухой, раздирающий.

В дверном проёме появились они оба. Настя подбежала ко мне, присела.

– Маш, ты как? Горишь вся.

– Всё нормально, – прохрипела я, но даже мне мои слова показались бредом.

– Нормально, ага, – проворчал Карась. – Слушай, Насть, оставайся с ней. Я сгоняю в аптеку, куплю что-нибудь жаропонижающее, от кашля... Но мне одному туда... чета не очень.– Он помялся. – Позвоню Никите. Пусть подъедет, на машине быстрее будет.

Через полчаса в дверь постучали. Карась впустил Никиту. Тот, увидев меня на полу, закутанную в пледы, с бледным, раскрасневшимся от жара лицом, помрачнел. Он молча присел рядом, положил ладонь мне на лоб. Его прикосновение было прохладным и таким желанным, что я чуть не всхлипнула.

– В больницу не поедет, – тихо сказал Карась ему. – Сам понимаешь почему.

– Понимаю, – кивнул Никита, не отводя от меня взгляда. – Давай список, что купить. Я поеду. Ты оставайся тут, вдруг что.

Пока его не было, Настя помогла мне перебраться на старый диван в маленькой гостиной, принесла чаю. Я пила, дрожащими руками, слушая, как Карась нервно шагает по комнате. Он пытался дозвониться до Вахтанга, но тот не брал трубку.

– Занят, наверное, – буркнул Карась. – У них там тоже не сахар.

Никита вернулся быстро, с пакетом лекарств. Он сам отмерил мне сироп от кашля, дал таблетки. Руки у него были твёрдыми, движения уверенными. Когда он подносил ко мне стакан с водой, наши пальцы соприкоснулись. Я отдернула руку, как от огня.

– Не бойся, – тихо сказал он, убирая стакан. – Я не укушу.

– Я не боюсь, – прошептала я, глядя в сторону.

– Ага, вижу, – в его голосе мелькнула знакомая ехидная нотка, но сейчас она звучала мягче.

Настя и Карась на время вышли на кухню, давая нам поговорить. В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина. Я лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как он смотрит на меня.

– Я не хотела тебя подвести, – наконец выдавила я. – Там, на той свалке. Я не знала, что это вы. Отец... он не сказал.

– Я знаю, – просто ответил Никита. – Костя приходил.

Я повернула голову, удивлённая. – Костя? К тебе?

– Да. Вчера. Предупредил, что ты могла сбежать. И сказал... чтобы мы дали тебе побыть, если придёшь. – Он помолчал. – Странный тип. Ненавидит всё это, но продолжает в этом вариться.

– Он не враг, – автоматически сказала я. – Он просто...мой отец его воспитал практически с рождения, он втянут уже давно в эту игру. Как и мы все.

– «Мы все», – повторил Никита. Он придвинулся ближе, сел на край дивана. – Маш, послушай. Ты не должна чувствовать себя виноватой. Ни в чём. Ты попала в мясорубку, в которую мы полезли сами, по своей глупости. Ты пыталась помочь. Даже когда стреляла. Ты пыталась нас развести, чтобы крови не было. Мы это поняли. Потом.

– Но вы же ненавидите меня теперь, – вырвалось у меня, и голос снова задрожал. – Я дочь Джокера. Я на той стороне.

Он взял мою руку. Тепло его ладони разлилось по моему ледяному запястью.

– Я не на стороне Джокера, – твёрдо сказал он. – И ты – не он. Ты – Маша. Та, которая может заткнуть Карася одним взглядом. Та, которая учится драться, чтобы не быть слабой. Та, которая плачет на полу в прихожей, потому что устала от всей этой жести. – Он сжал мою руку. – Ты на своей стороне. Пока она не пересекается с нашей – мы в порядке. А когда пересекается... будем разбираться.

Я смотрела на него, на его серьёзное, сосредоточенное лицо, и в груди что-то ёкнуло. Больше не от болезни. От чего-то другого. От этой простой, страшной и такой нужной правды.

– Вы нашли деньги? – спросила я, меняя тему, потому что иначе расплачусь снова.

Его лицо омрачилось. – Нет. Не все. Но... есть вариант. Твой брат. И Костя.

– Что?

– Они вышли на нас. Через Вахтанга. Предлагают купить у нас тот самый «залёжанный» товар. По цене, которая покроет долг. Без лишних вопросов.

Я замерла. Игорь и Костя хотят купить оружие? Чтобы помочь им? Нет. Чтобы закрыть проблему. Чтобы эти «щенки» не лезли на их территорию со своими долгами и не привлекали внимания. Это была не помощь. Это была чистка.

– Это ловушка? – прошептала я.

– Не думаю, – покачал головой Никита. – Слишком просто. Они дают нам деньги, мы отдаём стволы. Долг закрыт, мы живы, они получают контроль над ситуацией. Всем хорошо. Кроме наших кредиторов, которым мы должны были изначально продать этот хлам. Но с ними, судя по всему, Джокер уже «договорился».

В его голосе звучала горечь. Принять помощь от тех, кого они считали врагами. От людей, из-за которых Маша попала в эту переделку. Это было унизительно. Но это был единственный выход.

– Ты согласишься? – спросила я.

– Придётся, – он выдохнул. – Ради остальных. Ради Ваха, Карася, Юры. Чтобы их не скрутили в бараний рог. Чтобы Настя... – он кивнул в сторону кухни, – не осталась одна.

В этот момент его телефон завибрировал. Он посмотрел на экран, и его лицо стало непроницаемым.

– Говорить о нём, он и появляется, – сказал он и поднёс трубку к уху. – Алло.

Я видела, как меняется его выражение, как он хмурится, потом кивает.

– Понял. Да, она тут. Болеет. Нет, в больницу не надо. Ладно. Ждите. – Он положил трубку и посмотрел на меня. – Костя. Он внизу. С Игорем. Просят тебя отпустить. Говорят, мать с ума сходит.

Сердце упало. Конец передышки.

– Я не хочу, – прошептала я, но уже без прежней силы. Я была слаба, больна, и мир снова накрывал меня с головой.

– Тебе надо домой, Маш, – мягко, но настойчиво сказал Никита. – Ты не вылечишься на полу, на диване карася. И твоя мама... она за тебя боится. Костя сказал, что Джокер...твой отец, в курсе. И что он хочет тебя видеть. Лучше пойти сейчас, добровольно.

Он был прав. Как всегда. Бегство было импульсом. Но бежать некуда. И бежать одной – значит подставить под удар тех, кто тебя приютил.

– Ладно, – сдалась я. – Помоги встать.

Он помог мне подняться, завернул в плед потеплее. Настя принесла мою куртку, Карась стоял в дверях, смотря на пол.

– Спасибо, – сказала я ему, проходя мимо.

– Не за что, – буркнул он, не поднимая глаз. – Выздоравливай, Шулерова. И больше не прыгай с третьего этажа, дура.

Никита поддерживал меня под руку, пока мы спускались по лестнице. У подъезда, в снегу, стояла та самая чёрная «Ауди». Рядом с ней – Игорь и Костя. Игорь выглядел измотанным, Костя – каменным. Увидев меня, поддерживаемую Никитой, Костя сделал шаг вперёд, но Игорь остановил его жестом.

– Всё в порядке? – спросил Игорь, глядя на меня, а не на Никиту.

– Температура, – коротко ответил Никита. – Ей нужен врач. И покой. А не ваши разборки.

– Врача вызовем, – сказал Игорь. Он подошёл, и я увидела в его глазах то же самое усталое облегчение, что и у Никиты. – Идём, сестрёнка. Мама ждёт.

Я отпустила руку Никиты и сделала шаг к брату. Но обернулась.– Никита...

– Всё, – он кивнул. – Выздоравливай. И... держись.

Я села в машину. Костя сел за руль, Игорь,рядом со мной на заднем сиденье. Никита остался стоять у подъезда, одинокая фигура на фоне серой пятиэтажки, пока мы не скрылись за поворотом.

Дома меня ждала мама. Её лицо было заплаканным, но теперь слёзы были тихими. Она, не говоря ни слова, повела меня в ванную, помогла раздеться, усадила в горячую воду. Потом уложила в постель, поставила градусник, принесла лекарства, которые купил Никита.

– Костя всё рассказал, – тихо сказала она, сидя на краю кровати. – Где ты была. Что ты заболела. – Она взяла мою руку. –Я не оставлю тебя одну с ними. Но и бунтовать больше не буду. Это только хуже делает. Отец сказал еще пару сделок и он уходит в спокойный мир, к нам.

Я кивнула, слишком слабая, чтобы спорить. Мама погладила меня по голове и вышла, притушив свет.

Через час в комнату без стука вошёл отец. Он стоял в дверях, молча рассматривая меня. Потом подошёл, поправил одеяло.

– Костя рассказал, где тебя нашли, – сказал он своим низким, ровным голосом. – В прихожей у какого-то пацана. Больную. – Он сделал паузу. – Я ему за это спасибо скажу. За то, что нашёл. Но за оплеуху... – в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме холодной власти. Было что-то вроде... сдержанной ярости. – Со своей дочерью я разберусь сам. Больше он к тебе не подойдёт. И тренировки... пока отменяются. Поправляйся.

Он развернулся и ушёл. Его «спасибо» Костя, судя по всему, уже получил. И оно, вероятно, не было приятным. Но это была вся мера отцовской заботы, на которую он был способен. Не извинения. Не ласка. Просто установление новых границ.

А на следующий день состоялась та самая сделка. Короткая, деловая, без лишних глаз. В том же гараже Карася. Игорь и Костя приехали без свиты. Никита, Вахтанг и Карась передали им три тяжёлых спортивных сумки. Игорь вручил Никите плотный пакет с деньгами. Ни слов, ни кивков. Просто обмен. Проблема была решена. Долг пацанов закрывался. А Джокер получал контроль над партией оружия, которое теперь можно было продать с большей выгодой или использовать как разменную монету в своих играх.

Но главная сделка была впереди. С Фараоном. Теперь, когда у Джокера было не только своё, но и «чужое» оружие, переговоры о поставках выходили на новый уровень. Империя готовилась к войне или к новому, более жёсткому переделу сфер влияния. А Маша, всё ещё горящая от температуры в своей постели, уже была не просто случайной свидетельницей. Она стала частью расчёта. Живым активом, слабым звеном и потенциальным оружием одновременно. И все игроки – отец, брат, Костя, Никита – теперь старательно пересчитывали свои карты, гадая, как поведёт себя эта неожиданная, опасная дама в их смертельной партии. Игра входила в решающую фазу. И ставки стали выше жизни.