14

Тишину в квартире разорвал резкий, металлический голос мамы в трубку. Она говорила с Игорем, и каждая фраза была отточена, как лезвие.

– Ты видел её лицо? – шипела она, не пытаясь скрыть ярость. – Кто это сделал? Ты знаешь. Или твой «лучший друг»? Я не позволю больше! Ты слышишь меня? Я не позволю!

Она замолчала, слушая ответ. Её лицо исказилось от гнева и боли.

– Не защищай его! – крикнула она. – Ты всегда защищаешь их! Отца, его людей, эту грязь, в которой вы все барахтаетесь! А моя дочь уже ходит в синяках! Следующий раз – что? Нож? Пуля?

Она слушала ещё несколько секунд, потом резко бросила трубку на аппарат. Звук удара эхом разнёсся по квартире. Мама обернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но они не текли. Они горели.

– Иди в комнату – сказала она тихо.

В дверь громко постучали. Три резких, властных удара. Мама вздрогнула, но выпрямилась.

– Не открывай, – прошептала я.

– Он всё равно войдёт, – сказала она и пошла в прихожую.

В дверях стоял Игорь. Он был бледен, его глаза бегали от мамы ко мне. За ним, в полутьме лестничной клетки, маячила фигура Кости.

– Мама, что за истерика? – начал Игорь, пытаясь говорить спокойно, но в его голосе слышалось напряжение. – Давай поговорим нормально.

– Нормально? – мама засмеялась, и это был страшный, надрывный звук. – Нормально – это когда мою дочь бьют по лицу? Нормально – это когда она в двенадцать лет учится стрелять? Нормально – это когда я каждую ночь боюсь, что за дверь постучат и скажут, что моего мужа или сына больше нет? Нет, Игорь. Это не нормально. Это ваш ад. И мы с Машей из него выходим.

– Успокойся пожалуйста – его голос стал ниже, опаснее. – Скоро приедет отец и поговоришь с ним.

– Я не хочу с вами разговаривать. Ни с кем.

– Мама, – Игорь проговорил это в воздух, она уже захлопнула дверь спальни.

Его слова повисли в воздухе, леденящие, страшные в своей правде. Я смотрела на брата, в его глазах боролись любовь и ужас от того, во что он превратился, от того мира, который он представлял.

В этот момент Костя, молча наблюдавший с порога, тихо сказал:

– Игорь. Папаша звонил. Сказал, чтобы все были на месте. Чтобы никаких сцен.

Игорь закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. Когда он открыл их, в них не было ни ярости, ни уговоров. Была холодная, беспощадная необходимость.

– Маша, одевайся. Ты идёшь со мной. Сейчас.

Это был приказ. Тон, не терпящий возражений. Тон его отца.

– Нет, – тихо сказала я.– Что? – не понял Игорь.

– Я не пойду с тобой, – повторила я громче, отступая в глубь комнаты.

– Маша, не дури...

– Я сказала нет! – закричала я, и этот крик вырвался из самого нутра, из той боли, страха и ярости, что копились все эти недели. – Хватит! Хватит приказывать! Хватит решать за меня! Я не хочу, чтобы меня били! Я устала!

И, не думая больше ни о чём, я развернулась и побежала. Не к выходу, где стояли они. Я метнулась в свою комнату, захлопнула дверь и щёлкнула замком. Сердце колотилось так, что темнело в глазах. Я услышала, как Игорь что-то крикнул, как загремел кулак по двери.

– Маша, открой! Сейчас же!

Я не отвечала. Оглянулась по сторонам. Окно. Третий этаж. Безумие. Но оставаться – было ещё большим безумием. Я рванула к окну, распахнула его. Колючий зимний воздух ударил в лицо. Внизу – сугробы, может, смягчат удар. А может, и нет.

Дверь содрогнулась от мощного удара. Замок не выдержит.

Не думая, я перелезла через подоконник, ухватилась за холодный отлив и, закрыв глаза, спрыгнула вниз.

Удар был жёстким, даже через снег. Боль пронзила ноги, отдалась в позвоночнике. Я покатилась по сугробу, задыхаясь, и тут же вскочила на ноги. Сверху раздался крик Игоря. Я не оглядывалась. Я бежала. Бежала по двору, мимо гаражей, через пустырь. Куда? Не знала. Только бы подальше. Только бы не видеть их.

Мороз обжигал лёгкие, синяк на щеке пылал. Я бежала, пока в боку не закололо, и тогда просто пошла, почти падая от усталости и шока. Город вокруг был серым, враждебным. Не было ни одного места, где я могла бы чувствовать себя в безопасности. Дом – ловушка. Гараж ... После вчерашнего я не могла туда идти. Я предала их. Я была дочерью врага.

Ноги сами понесли меня туда, куда часто ходила Настя. К старой пятиэтажке, где жил Карась. Я не думала, зачем. Мне просто нужно было к кому-то. К кому-то, кто не был из мира отца.

Я позвонила в дверь. Долго. Наконец дверь открыл он сам, в растянутом свитере и спортивных штанах. Увидев меня – растрёпанную, в грязной от снега одежде, с синяком на лице, – он остолбенел.– Машка? Что случилось? Ты...

Я не смогла ничего сказать. В горле стоял ком, тело вдруг обмякло от усталости и нервного срыва. Слёзы, которые я сдерживала всё это время, хлынули потоком. Я просто стояла и рыдала, беззвучно, сотрясаясь всем телом.

Карась растерялся на секунду, потом осторожно потянул меня внутрь, закрыл дверь.

– Тихо, тихо, всё, – бормотал он, не зная, куда деть руки. – Чё такое? Говори.

Но я не могла говорить. Я плакала, и с каждым рыдавшим выдохом из меня выходил весь страх, вся боль, вся беспомощность. Я сползла по стене на пол в прихожей и сидела там, обхватив колени, а он стоял надомной, беспомощный и растерянный.

– Настя звонила? – наконец выдавила я сквозь слёзы.– Нет... – он присел рядом на корточки. – Маш, кто тебя? Опять этот урод Костя?

Я покачала головой.

– Ушла. От них. От всех.

Он всё понял. Молча встал, ушёл куда-то и вернулся с большим шерстяным пледом. Завернул меня, как ребёнка.

– Ладно. Ничего. Сиди. Отдышись.Он принёс мне стакан воды, сел на пол рядом, прислонившись к стене. Я пила воду маленькими глотками, стараясь унять дрожь. Потом просто сидела, уставившись в одну точку, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, но уже тихие, бесконечные.

Не знаю, сколько прошло времени. Я чувствовала, как сила покидает меня, как веки наливаются свинцом. Всё внутри было опустошено, выжжено. Я уронила голову ему на колени, свернувшись калачиком на полу. Его рука неуверенно легла мне на волосы, погладила.

– Всё, спи, – прошептал он хрипло. – Тут никто не тронет. Я тут.

И я уснула. Прямо там, на полу в прихожей, завернутая в чужой плед, с головой на коленях у Карася, под его неловкой, но искренней защитой. Это был первый спокойный сон за очень долгое время. Сон полного истощения, где не было ни кошмаров, ни страха. Только тихая, чёрная пустота.