9

Когда звонок прозвенел, мы с Настей вышли на крыльцо. Возле школьных ворот, как и обещал, стояла его чёрная «бэха». Он сидел внутри, в тёмных очках, хотя солнца почти не было. Увидев нас, он не вышел, просто слегка кивнул в сторону пассажирской двери.

— Погнали, — буркнул он, когда я уселась. — Тренировка. Никаких отмазок.

Дорога до «Бойца» прошла в молчании. Костя не пытался ни о чём говорить, а я и не хотели. В спортзале пахло потом, пылью и агрессией. Он разминался у ринга, не обращая на меня внимания минут десять, будто проверяя на прочность. Потом кивнул.

— Ну что, принцесса, покажешь, чему тебя эти пацаны в гараже научили? Кроме болтовни. Тренировка началась. Он был беспощаден, как всегда, но сегодня в его критике было что-то личное, язвительное.

— Что, руки отнялись? Гаражные романтики размякли тебя? — он шипел, когда я не успевала за его скоростью. — Или думаешь, твой Никита придёт и спасёт? Он сейчас сам, как мышь в мышеловке, вертится. И твой брат не вечен, чтобы за всеми приглядывать.

— Оставь брата в покое, — сквозь зубы процедила я, отбивая комбинацию.

— А ты меня в покое оставь, — он парировал удар и резко толкнул меня в грудь, заставляя отступить. — Твой брат сказал присматривать. А у меня, знаешь ли, много моментов, чтобы... что-то сделать с тобой. Или ещё хуже, рассказать твоему папаше, как его дочурка в гаражах с будущими конкурентами время проводит. Как думаешь, что он с ними сделает? Или с тобой?

От его слов внутри всё сжалось в ледяной ком. Это была не пустая угроза. Он мог. И, похоже, получал от этого садистское удовольствие.

— Ты же сам в этом участвуешь, — выдохнула я, пытаясь поймать дыхание. — В этих «делах». Ты такой же.

— Я — солдат, — отрезал он, останавливаясь. — Я выполняю приказы. А ты — амёба. Мечешься между сторонами, не понимая, что тебя в любую секунду могут раздавить.

Я не выдержала. Адреналин, злость, усталость — всё смешалось.

— Знаешь, что, Костя? Заткнись. Просто заткнись и учи. Или не учи. Мне пофиг. Но хватит это втирать.

Он замер, и на его лице появилось то самое опасное, холодное выражение, которое я видела в машине у Настиного дома.

— Что?

— Ты слышал. Я устала от твоих нравоучений и угроз. Делай что должен, или доложи Игорю, что я неподъёмный груз. А пока, учи. Или проваливай.

Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга как два врага на ринге. В его глазах бушевала буря, но постепенно ярость сменилась чем-то вроде... странного уважения. Он фыркнул и отвернулся.

— Ладно. Раунд закончен. Переодевайся. Через пять минут у машины.

Но я не пошла в раздевалку сразу. Сердце колотилось, в висках стучало. Я не могла поехать домой с ним. Не сейчас. Мне нужно было другое пространство. Другие лица. Я быстро переоделась в обычную одежду, выскользнула через чёрный ход и почти побежала. Я знала, куда. В гараж Карася. Рисковала, но мне было всё равно.

Я шла быстрым шагом, озираясь, но Костя, похоже, не бросился сразу в погоню. Наверное, думал, я в раздевалке. Гараж был недалеко. Я постучала. Дверь открыл Юрасик.

— Опа! Сбежала! — он крикнул внутрь, но улыбался.

В гараже были все: Никита, Вахтанг, Карась и... Настя. Она сидела на том же кресле, а Вахтанг стоял рядом, одной рукой опираясь о спинку, другой поправляя её растрёпанные ветром волосы. Они смотрели друг на друга так, что стало понятно без слов, что-то между ними окончательно сдвинулось. Это были не просто взгляды — это было молчаливое признание. Они встречались.

Увидев меня запыхавшуюся, Никита сразу подошёл.

— Что случилось? Он тебя тронул?

— Нет, — я покачала головой, переводя дух. — Просто... наговорил. Угроз. Про то, что расскажет отцу. Про то, что вы все в мышеловке. Я не выдержала, сбежала.

Карась свистнул.

— Смело. Он ж тебя искать будет.

— Пусть ищет, — буркнула я, садясь на диван.

Никита сел рядом, обнял за плечи. Это было просто, без лишних слов. Настя смотрела на нас, потом на Вахтанга, и улыбалась такой тихой, светлой улыбкой, что на секунду даже забылось про Костю и про все угрозы.

Мы просидели так минут двадцать, обсуждая всякую ерунду, стараясь не касаться болезненных тем. Я почти расслабилась. Почти.

Резкий, продолжительный гудок клаксона снаружи заставил всех вздрогнуть. Потом,тяжёлые удары в железную дверь.

— Шулерова! Я знаю, ты тут! Выходи! — это был голос Кости, низкий, злой, не терпящий возражений.

Вахтанг нахмурился и двинулся к двери. Никита остановил его жестом и подошёл сам. Открыл.

На пороге стоял Костя. Лицо его было искажено холодной яростью. Он окинул взглядом гараж, увидел меня на диване, Настю рядом с Вахтангом. Его губы искривились в ухмылке, но в глазах не было веселья.

— Ну, конечно. Гараж. Убежище. — Он шагнул внутрь, игнорируя Никиту. — Весело? Уютно? Пока я, дурак, ждал у спортзала. А твой брат, кстати, уже в курсе, что ты сбежала. И он не в восторге.

— Я сама приду, — сказала я, поднимаясь. — Просто... нужно было передохнуть.

— От меня? — он ехидно переспросил. — От моих разговоров? Милая, это только цветочки. Когда начнётся по-настоящему, тебе не до передышек будет. — Он посмотрел на Никиту. — И тебе, пацан, совет, не лезь. Сейчас я её заберу, и мы разберёмся по-своему. А вы, продолжайте свои посиделки. Пока можете.

Он схватил меня за руку выше локтя, грубо, но не причиняя настоящей боли, скорее, демонстрируя власть. Никита сделал шаг вперёд, но я встретилась с ним взглядом и еле заметно покачала головой. Сейчас сопротивляться, значило обрушить на них всё, что у Кости накопилось. А у него, как он сам сказал, было «много моментов».

— Ладно, — тихо сказал я. — Я поеду.

Костя почти вытолкал меня из гаража. Перед тем как захлопнуть дверь своей «бэхи», он бросил последний взгляд на светящийся прямоугольник гаража, где в дверном проёме стояли четверо: Никита, Вахтанг, Карась и Настя, прижавшаяся к Вахиной спине. Его лицо ничего не выражало. Но в этой пустоте читалось что-то важное, граница. Он по одну сторону. Они, по другую. А я, вечный заложник посередине, разрывающийся между необходимостью подчиняться и желанием быть с теми, кто стал по-настоящему своим. И с каждым днём эта пропасть становилась всё шире и страшнее.

— Я не хотел тебе этого наговорить, — повторил он тихо, уже не глядя на меня. Голос его потерял металлическую злость, в нём появилась хриплая усталость. — Ты сама прекрасно это знаешь.

Я молчала, глядя на его профиль. Что я знала? Что он злой, ехидный надзиратель? Да. Что он мог причинить боль? Безусловно. Но в этой фразе звучало что-то иное. Почти... извинение? Признание собственной слабости?

— Что я знаю? — наконец выдавила я, не в силах сдержаться.

— Знаешь, что я не враг. — Он резко повернулся ко мне, и в его глазах, обычно скрытых за маской цинизма, мелькнула искренняя, почти отчаянная досада. — Знаешь, что всё, что я говорю — правда. Горькая, неприятная, но правда. Я не выдумываю угроз. Я их констатирую. Потому что вижу их лучше тебя. Вижу, как натянута струна. И ты на ней, как идиотка, балансируешь, а они, — он кивнул в сторону погасшего света гаража, — тянут тебя в одну сторону. Твой отец и брат — в другую. И струна вот-вот лопнет. И первым делом разрежет тебя.

Он говорил с такой убеждённостью, что по моей спине снова пробежали мурашки. Не от страха перед ним, а от страха перед той картиной, которую он рисовал. И он был прав. Я это чувствовала костями.

— Так зачем тогда говорить это так... зло? — прошептала я. — Зачем унижать? Зачем насмехаться?

Костя усмехнулся, но теперь это была горькая, усталая усмешка.

— Потому что по-другому ты не слышишь, Маша. Ласковые уговоры? Их у тебя хватает — от мамы, которая делает вид, что ничего не происходит. От брата, который пытается тебя спасти, закрывая в клетке. От твоего Никиты, который тебя убаюкивает, потому что сам ещё не понял, в какую игру ввязался. А мне... мне поручили тебя сохранить. Не сделать счастливой.

— Завтра. Школа. Потом сразу домой, —сказал он, не глядя на меня. — И никаких самоволок. Я проверю.

— Поняла, — тихо ответила я

Он резко повернул голову, его глаза в полутьме казались очень тёмными.

И из-за... — он запнулся, сжал челюсть. — Просто не выёживайся. И всё.

Я вышла. Он не уезжал, пока я не скрылась в подъезде. Эта привычка, ждать, пока я зайду — уже не казалась такой угрожающей. Теперь в ней читалась какая-то нелепая, грубая ответственность.

Дома меня ждала мама, она держала трубку домашнего телефона.

—Отец дома, он спит—мама ушла на кухню—тебе звонила Настя, говори тише.

Я позвонила Насте: «Маш, ты жива? Он тебя не убил?» Я улыбнулась и ответила: «Жива. Пока что.».

Настя: «Кстати, ты слышала? В субботу в «Метеоре» дискотека для старших классов. Юрасик трещит, что все пойдут. Нам надо?»

Дискотека. Обычная школьная жизнь, которая казалась теперь такой далёкой и недосягаемой, как сон. Я вздохнула и ответила: «Посмотрим. Зависит от тюремного распорядка.»

Следующие несколько дней прошли в странном, напряжённом ритме. Школа. Взгляды, шепотки, Лизка, которая теперь обходила нас за три метра, но язвительно улыбалась издалека. Карась и Юрасик поддерживали связь короткими записками и шутками на переменах. Вахтанг иногда появлялся у школы, чтобы молча забрать Настю, и его присутствие действовало успокаивающе на всех. Никита... С Никитой было сложнее. Мы соблюдали дистанцию на людях, но иногда наши взгляды встречались в коридоре, и в его глазах я читала то же нетерпение, что чувствовала сама.

Однажды, после уроков, он поймал меня у книжных шкафов в пустом кабинете литературы.

— Задержишься? — тихо спросил он, делая вид, что ищет книгу на полке рядом.

— Костя ждёт у ворот, — так же тихо ответила я, листая учебник.

— Через пять минут, у заднего выхода, за котельной. Всего пять минут.

Сердце заколотилось. Я кивнула, почти не заметно. Через пять минут, сделав вид, что иду в туалет, я проскользнула к заднему выходу. Он уже ждал, прислонившись к ржавой стене котельной. Увидев меня, он выпрямился и сделал шаг вперёд. Без слов обнял. Крепко, так, что захватило дух. Я уткнулась лицом в его куртку, вдыхая знакомый запах, зимний воздух, ткань и что-то неуловимо своё.

— Соскучился, — прошептал он мне в волосы. Это было не вопросом, а утверждением.

— Да, — выдохнула я, обнимая его в ответ. В эти секунды не было ни Кости, ни отца. Была только эта близость, простая и жгучая.

— Как ты? — он отстранился, держа меня за плечи, всматриваясь в лицо.

— Терпимо.

— Я его прибью, если он тебя хоть пальцем тронет, — тихо, но со страшной уверенностью сказал Никита.

— Не надо, — я положила ладонь ему на грудь. — Это только всё испортит. Он сейчас... как громоотвод. Принимает весь удар на себя. От отца, от всех.

Никита нахмурился, его умный, аналитический взгляд скользнул по моему лицу.

— Ты про него так говоришь, будто он... свой.

Слово повисло в воздухе. Свой. Костя? Нет, конечно. Но и чужой... уже не совсем. Это была та самая маленькая, непонятная искорка, странная связь, возникшая из ненависти, долга и опасной игры, в которой мы все оказались заложниками.

— Он не свой, — покачала головой я. — Но он и не враг. Просто... он просто лучший друг брата, они вместе с детства.

— Ладно, — Никита вздохнул и притянул меня снова, коротко, крепко поцеловав в висок. — Держись, Маш. Скоро всё изменится. У нас есть план.

— Какой? — насторожилась я.

— Потом. Когда будет безопаснее. А сейчас, беги. Чтобы твой громоотвод не взорвался.

Я выскользнула из его объятий и, оглянувшись, побежала обратно к главному выходу, где, как и предполагалось, у ворот уже нервно похаживал Костя. Увидев меня, он лишь хмыкнул.

— Задержалась.

— Туалет, — буркнула я, садясь в машину.

— Знаю, знаю, — он сел за руль, и в его голосе прозвучала та самая ехидная нота, но теперь в ней чувствовалась не злоба, а скорее... понимание. — Задний туалет, у котельной. Очень удобное место.

Я замерла. Он знал. И, судя по всему, не собирался устраивать сцену. Он просто констатировал факт, как всегда. Но в этот раз в его взгляде, мелькнувшем в зеркало заднего вида, я уловила нечто похожее на ту самую искорку, короткую, мгновенную вспышку чего-то, что не было ни злорадством, ни злобой. Было что-то вроде... усталой снисходительности. Почти человеческой.

Мы поехали. И в тишине салона, под рёв мотора, я думала о том, что моя жизнь теперь, это тончайшее равновесие. Между долгом и желанием. Между холодной правдой Кости и тёплой надеждой Никиты. Между двумя мирами, готовыми вот-вот столкнуться. И от того, насколько крепко я смогу удержаться на этой струне, зависело слишком многое. Не только для меня. Для всех.