6

* * *— Гоын, скажи мне, что это ложь! Скажи! — голос, сорванный до хрипоты, разлетается по сеульской квартире. — Умоляю...— Прости, — опускает голову, скрывая слезы, — это правда.— Как ты могла? Я же отдал тебе всего себя... — слезы обжигают кожу, скатываясь по щекам. — Убирайся, — в одну секунду голос меняется, становясь до жути леденящим.Глядя как уходит и закрывает дверь возлюбленная, у Юнги подкашиваются ноги. И вот, он уже на полу, рыдает во весь голос, сбивая костяшки рук ударами об пол. Если бы он только знал, что это последний их разговор...* * *В подобном состоянии Юнги не чувствует границ дозволенного или норм приличия. Он просто делает и всё. После, конечно, ненавидит себя ещё больше, ведь не сдержался, был слабаком перед болезнью. Жалеть себя писатель может часами, упиваясь алкоголем и разбавляя мысли туманом ментоловых сигарет. Он себе не принадлежит.— Шутка, дурочка, — шепчет писатель, приближаясь к застывшему лицу, оставляет считанные сантиметры между губами, кончиками пальцев ощущая дрожь в теле девушки. Действительно ли это была шутка? Юнги хотелось верить, что да. Иногда его желания просто чудовищны. Мужчина не считает себя психом, но именно в подобных моментах, он ловит себя на мысли, что безумен.Шутка? Ну, конечно. Т/И уже не удивлена, но это не мешало ей мелко дрожать, ощущая на губах жгучее дыхание, сильно отдающее спиртным и табаком. Вид у Юнги, будто он с окна может выброситься, а оказавшись в больнице, заявит врачу, что он пошутил.Смотрит в карие глаза напротив и улыбается, но не спешит отстраняться. Впервые за долгое время он так близко к лицу человека. Он откровенно рассматривает Т/И, подвисая секунд так на тридцать: огибает взглядом её черты, подмечая милую родинку на кончике носа, припухшие губы, которые застыли в лёгком удивление и эти глаза, что на свету приобретают необычный оттенок, далеко напоминающий чёрный чай. Юнги вспомнил себя в его годы: такие же горящие глаза, любопытство бьет через край, любовь к жизни. Ему казалось, что он всемогущий. В какой-то степени этот самый мальчишка все еще живет внутри Юнги. Очень глубоко внутри.— «Так долго смотрит... Что он ищет?». — Откровенный, вызывающий взгляд рыщет по лицу Т/И, отчего кожа начинает гореть. На секунду показалось, что он вопьется в губы, но тут же эта иллюзия развеялась в голове девушки. О чём думает Юнги? — «Какая тебе разница. Ты просто попалась под руку, не рисуй себе лишнего в голове». — девушка пыталась отстраниться от происходящего, прибегая к голосу разума.— Да врежь ты мне уже , — скорее с обречением продолжил мужчина, — не будь такой милой.Юнги отступает. Его тон сменяется на более спокойный, но состояние выдает его с потрохами: руки потрясываются, когда он снова берется за бутылку для глотка, глаза становятся блестящими от слез. Давно его так не выводили из себя.— Быть отбросом легче всего, вливать в себя тонну алкоголя, ненавидеть этот гребаный мир проще всего! — голос мужчины начал дрожать, а лицо исказилось от боли. — Но разве моя жизнь того не стоит? Мой ценник — 100 долларов. Столько дал мне отец, когда избитого выкинул на улицы Тэгу. Хах, я бы и этих денег не дал за свое существование. Ты не знаешь меня, а я тебя, но тем не менее, ты меня дико бесишь! И я, блять, очень зол, что какая-то девчонка так смотрит на меня! Закрой уже свои блядские глаза, — шутливо хрипит мужчина, огибая девушку и присаживаясь на плетёную тахту. — Если бы я мог... Нет. Если бы я хотел, я бы жил по-другому. Блять...И почему мужчина делится с ней всем этим? В Т/И ли причина? Или писатель просто нашёл собутыльницу, хлебая, впрочем, в одно горло. Мужчина чуть ли не приказывает себя ударить, кажется, готов наброситься на девушку. Но между тем, всё продолжает рассказывать. То Т/И чувствует себя особенной, кто смогла вызвать желание поделиться; то думает, что на её месте мог быть хоть кот, Юнги бы не заметил. Она просто молчала. Сказать было нечего. Ничто из возможных ответов, не имеет хоть толику смысла для человека, дошедшего до такого состояния. И Т/И всё больше замечала, насколько запущенное оно у Мина.Шипит и взъерошивает волоса, пряча подступающие слезы, а Т/И всё ещё слушает. Юнги устал от такого себя. Не дает и шанса другим людям. Да, и сам себе, тоже его не дает. Девушка отмирает. Садится рядом, как будто делала это всегда, так просто и естественно. Словно пять минут назад на неё не выплёвывали яд.— Я пытался, — замирает с осознанием того, что сейчас признался сам себе, что все же хочет жить. — Та, кого я любил, трахалась с каким-то уебком на нашей кровати. Эта гребаная сука бросила меня, когда я посвятил ей всю свою жизнь. Хах, она сдохла вместе с этим уебком, когда перевозила от меня свои вещи.Трагичный исход... Столько ненависти и само разрушительной силы могло поместиться только в большом любящем сердце. Книги подтверждали, что сердце у Мина когда-то было. Но теперь, представить влюблённого человека, в лице Юнги, было просто невозможно.Воспоминания мелкими иголками впиваются в истерзанное сердце Юнги. Мужчине плевать, что он сейчас признался в своей трагедии считай незнакомке, но Мина это ничуть не заботит, он уже давно осознал свои проблемы. Его трясет, но сдерживать дрожь не получается. Сейчас он похож на человека, который очень давно жил под лучами солнца, а теперь чувствует холод зимы. Кончики пальцев начинают неметь, а пульс подскакивает до ненормальных частот, отдавая в голове устойчивым битом. Но он продолжает говорить, намеренно игнорируя свое состояние. Лишь закуривая очередную сигарету.— Она мертва, понимаешь? Если бы она осталась... Нет, если бы она не села в эту гребаную тачку, то я бы... — мужчина тяжело дышал, а приступ истерики набирал обороты с каждой секундой, — Я ненавижу свои книги, ненавижу свою жизнь. Я всегда писал о том, что было от меня. В каждой моей работе есть я. И, если я сейчас начну писать о реальном гребаном Мин Юнги, я либо выйду в окно, либо стану писателем, который со скоростью света слетел с вершины. Первый вариант мне нравится больше.Мин был на пределе. Он мог сейчас пойти в комнату и тем самым выпустить пар жалея себя там, но просто сидел и смотрел в эти карие глаза напротив, в то время, как в своих плескался океан боли.— Я счастлив, что она мертва, — врет в который раз сам себе, а глаза приобретают вмиг оттенки безжизненности. — Иначе, я бы сидел сейчас в тюрьме за двойное убийство. И знаешь что...Юнги в одну секунду склоняется к девушке, хватая ту за кромку юкаты, притягивая к себе со свирепостью в глазах.— Ты единственная, кто может вывести меня из себя за считанные секунды. Ты — вытягиваешь из меня информацию этими долбанными губами, которые я бы к чертовой матери скрыл от людских глаз. Ах, да. Твои глаза не лучше. Прекрати так на меня уже смотреть, раздражает. Иначе я за себя не ручаюсь...Тело трясет, будто Юнги сидит на электрическом стуле. Разум утопает в глазах девчонки, что сейчас казалась такой взрослой и такой прекрасной, молча впитывающей каждое слово и действие мужчины. Писатель с каждым днем становился все отвратительней, жестче и апатичней. От части это благодаря поглощающей депрессии, но не менее важной частью такого поведения — предательство. Разбитое сердце не склеить временем. Время не лечит. В случае Юнги, уж точно.— Хочешь расскажу, каким мудаком я был с твоим братом? — он отпустил девушку, тяжело выдыхая, снова потянулся за бутылкой. А Т/И лишь кивнула, боясь и вовсе спугнуть этого непредсказуемого мужчину. — Тогда слушай внимательно и не перебивай.Мужчина откинул голову предаваясь воспоминаниям. Он не особо любил рассказывать о себе, но ситуация требовала того, да и что уж скрывать, Юнги тоже хотел поделиться. Спасибо алкоголь и истерия. И... Т/И?* * *— Юн..., — голос Намджуна был максимально нежным и печальным, — Я не знаю... как тебе сказать.— Что случилось? — писатель напрягся.— Гоын попала в аварию...Тишина. Лишь последние слова менеджера эхом разносятся в голове Мина. Та, кому он отдал свое сердце, больше не позовет его по имени, не разбудит утром поцелуем, не будет рядом. С осознанием происходящего, Юнги медленно и болезненно умирал. Его больше нет.* * *