Запись, которой нет

Когда в дверь медицинского блока постучали, я уже успела решить, что Архив собирается оставить меня здесь навсегда.

Помещение идеально подходило для медленного разрушения психики: белые стены, белый потолок, белая кушетка и часы, которые тикали настолько громко, будто отсчитывали время до моей официальной невменяемости.

Зеркал не было.

После сегодняшней ночи это казалось проявлением заботы.

Или предусмотрительности.

Я сидела на краю кушетки, обхватив ладонями пластиковый стаканчик с водой. Вода успела нагреться, но пить её я не собиралась. Не потому, что подозревала отравление. Просто после Архива начинаешь относиться с недоверием ко всему прозрачному.

Дверь открылась.

В кабинет вошла женщина лет тридцати пяти в тёмно-зелёной форме медицинской службы. Светлые волосы были собраны в высокий хвост, на шее висел тонкий серебряный медальон.

Она несла планшет и выражение профессионального сочувствия.

Последнее обычно означало, что сейчас мне зададут очень неприятные вопросы спокойным голосом.

— Лина Вельская?

— Зависит от результатов вашей проверки.

Женщина села напротив.

— Доктор Ада Лернер. Специалист по нарушениям памяти.

— У вас здесь есть специалисты по нормальной памяти?

— Они быстро увольняются.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Она улыбнулась.

Первый человек за ночь, который умел это делать.

— Хорошо, — сказала я. — У вас есть шанс мне понравиться.

— Моя задача немного другая.

— Все так говорят в начале отношений.

Ада открыла планшет.

— Назовите сегодняшнюю дату.

Я ответила.

— Полное имя.

— Лина Вельская.

— Возраст.

— Двадцать.

— Место работы.

— Городской центр обработки данных.

Она подняла взгляд.

— Вы находитесь в медицинском блоке Архива.

— Тогда вопрос был с подвохом.

— Вы понимаете, почему вас обследуют?

— Потому что я увидела ребёнка внутри повреждённого истинного имени, мужчину в отражении, несуществующий лифт и собственную мать, которая мертва двенадцать лет.

Ада продолжала смотреть на меня.

— Ещё кто-нибудь присутствовал?

— Кир Арден.

— Он подтверждает не все события.

— Он перестал их помнить.

— Или их не было.

— Отличный подход. Пациент говорит, что видел чудовище, а вы отвечаете, что чудовищ не существует. Наверное, очередь на терапию у вас небольшая.

Она не обиделась.

— Я не утверждаю, что вы ошибаетесь. Я устанавливаю, какие воспоминания принадлежат вам.

Стаканчик хрустнул в моих пальцах.

— А могут не принадлежать?

— В Архиве — да.

Она положила на стол небольшую белую карточку.

На ней был нарисован дом.

Простой детский рисунок: квадрат, треугольная крыша, два окна, дверь и красная труба.

— Что вы видите?

— Дом.

— Что чувствуете?

— Зависть к его стабильной геометрии.

— Лина.

— Ничего.

Ада провела пальцем по экрану планшета.

Рисунок изменился.

Теперь рядом с домом стояла девочка. На её запястье была красная лента.

Моё сердце пропустило удар.

— А сейчас?

— Откуда у вас это изображение?

— Ответьте на вопрос.

— Девочка.

— Вы её знаете?

— Нет.

Ложь получилась бы убедительнее, если бы я не сжала стаканчик так сильно, что вода перелилась через край.

Ада заметила.

Конечно, заметила.

Людей вроде неё обучали видеть разницу между спокойным дыханием и попыткой не закричать.

— Вы уже встречали этот образ, — сказала она.

— Сегодня.

— Где?

— При проверке истинного имени. Потом внутри ячейки.

— Раньше?

— Нет.

— Уверены?

— Да.

Она коснулась экрана.

На рисунке появилось ещё одно пятно.

Высокая фигура возле двери.

Лица не было.

Только тёмный силуэт.

У меня заболела голова.

Не резко. Боль началась где-то за правым глазом и медленно расползлась к виску.

— Уберите, — сказала я.

— Что именно вас пугает?

— Я не говорила, что мне страшно.

— Вы перестали шутить.

Я перевела взгляд на неё.

— Уберите рисунок.

Ада накрыла карточку ладонью.

Боль сразу ослабла.

— Вы знаете, кто этот мужчина? — спросила она.

— Нет.

— Имя Марк Рейн вам знакомо?

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

Телефон находился у сотрудников охраны. Сообщение никто, кроме меня, не видел.

По крайней мере, я так думала.

— Сегодня услышала впервые.

— При каких обстоятельствах?

— Его имя появилось на записи с камеры.

— До этого?

— Нет.

— Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Нет.

Слово прозвучало слишком быстро.

Ада внимательно наблюдала за мной.

— Вы уверены?

— Я обычно запоминаю мужчин, которые пытаются стереть моё существование.

— Нет доказательств, что запрос отправил он.

— Вы его защищаете?

— Я констатирую факт.

— Тогда констатируйте следующий: кто-то использовал его имя.

— Да.

— И это никого здесь особенно не удивило.

Она закрыла планшет.

— Что вы хотите услышать?

— Правду.

— Это не медицинский вопрос.

— Очень удобная фраза.

Ада встала и подошла к шкафу.

Я заметила, что нижний ящик запирался на механический ключ. В Архиве, полном биометрии, цифровых кодов и магических контуров, обычный замок выглядел подозрительнее любого заклинания.

Она достала тонкий металлический обруч.

— Наденьте.

— Что это?

— Стабилизатор памяти.

— Название не внушает доверия.

— Он не читает мысли.

— Значит, читает что-то хуже.

— Только фиксирует структуру воспоминаний.

Я не взяла обруч.

— А если структура мне не понравится?

— Тогда у вас появятся вопросы.

— У меня уже столько вопросов, что можно открывать отдельный факультет.

В дверь снова постучали.

Ада не успела ответить.

В кабинет вошла Тамара Юрьевна.

Она выглядела так же безупречно, как всегда, только на воротнике пиджака виднелось тёмное пятно. Будто кто-то коснулся ткани мокрой рукой.

— Проверка закончена? — спросила она.

— Нет, — ответила Ада.

— Заканчивайте.

— Мне потребуется ещё минимум час.

— У вас десять минут.

— Человеческая память не подстраивается под рабочее расписание.

— В этом здании подстраивается всё.

Ада поджала губы.

Тамара Юрьевна посмотрела на меня.

— Вы останетесь здесь до окончания внутреннего расследования.

— На кушетке?

— В защищённом помещении.

— С белыми стенами и без окон?

— Да.

— Вы удивительно точно понимаете, как располагают к сотрудничеству.

— Это не просьба.

Я поставила стаканчик на стол.

— Марк Рейн уже приехал?

Лицо Тамары Юрьевны не изменилось.

Но взгляд стал жёстче.

— Откуда вы знаете?

— Вы сами сказали, что он едет.

— Он покинул здание.

Значит, был здесь.

Совсем рядом.

Я не знала, что именно почувствовала.

Облегчение?

Разочарование?

Раздражение из-за того, что человек, чьё имя пыталось удалить меня из системы, находился в нескольких коридорах и всё равно оставался только чужим силуэтом?

— Он спрашивал обо мне? — спросила я.

— Это не имеет значения.

— Значит, спрашивал.

— Лина.

Тамара Юрьевна впервые назвала меня по имени.

Не «Вельская».

Не «сотрудник».

Я насторожилась.

— Что?

— Вы не должны с ним встречаться.

Фраза прозвучала почти так же, как сообщение на телефоне.

Не позволяй Марку Рейну увидеть твоё лицо.

— Почему?

— До завершения проверки контакт нежелателен.

— Что именно вы проверяете?

— Возможную связь между вашими записями.

— Какими записями?

— Истинными именами.

— У него нет имени в системе.

Тамара Юрьевна замолчала.

Я встала.

— Откуда я это знаю?

Она не ответила.

Я сама вспомнила.

В первой главе система показала:

ЗАПИСЬ НЕ НАЙДЕНА.

Но тогда я искала себя.

Не Марка.

Его имя появилось позже, на записи с камеры. Кир сказал, что сотрудники Архива не должны были вводить его в поиск.

И всё же сейчас я была уверена: записи Марка Рейна не существовало.

Уверена так, будто лично проверяла её сотни раз.

— Я уже искала его, — прошептала я.

В голове вспыхнуло изображение.

Чёрный экран.

Мои пальцы на клавиатуре.

Я была моложе. Намного.

На запястье — красная лента.

В строке поиска стояло имя:

МАРК РЕЙН.

Рядом кто-то сказал:

— Не открывай запись полностью.

Мужской голос.

Знакомый.

Я подняла голову, пытаясь разглядеть лицо.

Воспоминание оборвалось.

Комната качнулась.

Ада успела подхватить меня за локоть.

— Сядьте.

— Я в порядке.

— Вы побледнели.

— У меня такая цветовая гамма.

Она усадила меня на кушетку.

Тамара Юрьевна стояла неподвижно.

Слишком неподвижно.

— Вы знали, — сказала я.

— Что именно?

— Что я видела его раньше.

— Вы пережили воздействие на память. Любой образ может быть ложным.

— Но имя настоящее.

— Имена легко внедрить.

— Тогда зачем вы запрещаете мне с ним встречаться?

Тамара Юрьевна посмотрела на Аду.

— Оставьте нас.

— Она моя пациентка.

— Временно.

— Именно поэтому я не уйду.

Между ними повисло молчание.

Я почти ожидала, что одна из них достанет оружие.

В Архиве это считалось бы нормальным завершением профессионального спора.

Тамара Юрьевна заговорила тише:

— Следователь Рейн вошёл в здание под своей идентичностью.

— И? — спросила я.

— За одиннадцать минут до его прибытия система зарегистрировала ту же идентичность внутри.

Я медленно выпрямилась.

— Их было двое?

— Система так считает.

— А вы?

— Я считаю, что система не должна была распознать его вообще.

— Потому что его имени нет?

— Потому что Марк Рейн не имеет права проходить проверку истинного имени.

— Почему?

— Это закрытая информация.

— Конечно.

Я рассмеялась.

Нервно и слишком громко.

— У вас здесь всё закрыто. Секторы закрыты. Дела закрыты. Люди закрыты. Скоро выяснится, что двери вообще нужны только для атмосферы.

— Вы должны успокоиться.

— Вы только что сказали, что в здании находилось два одинаковых следователя. Какой уровень спокойствия предусмотрен инструкцией?

Ада встала между нами.

— Разговор окончен. Ей нужен отдых.

— Мне нужны ответы.

— Сейчас вам нужна стабилизация.

— Мне двадцать, а не восемьдесят. Не говорите обо мне так, будто я мебель с повреждённой ножкой.

Тамара Юрьевна взяла со стола металлический обруч.

— Проведите проверку.

Она направилась к двери.

— Подождите, — сказала я.

Тамара остановилась.

— Моя мать работала над «Мнемосом»?

Тишина стала плотной.

Ада медленно повернула голову к Тамаре.

Значит, она тоже не знала.

— Кто вам сказал? — спросила Тамара Юрьевна.

— Никто.

— Тогда почему вы решили?

— Кир знал о её смерти. Голос в системе сказал спросить его о пожаре. На старой фотографии есть женщина, похожая на неё. А вы при каждом упоминании проекта смотрите так, будто хотите стереть комнату вместе со всеми присутствующими.

— Сходство на фотографии ничего не доказывает.

— Вы знаете, о какой женщине я говорю.

Ошибка.

Маленькая.

Но достаточная.

Я подошла ближе.

— Это она?

Тамара Юрьевна не ответила.

— Мама погибла двенадцать лет назад.

— Да.

— Проект закрыли семь лет назад.

— Да.

— Тогда как она могла быть на фотографии?

— Не могла.

— Но была?

— Лина, остановитесь.

— Она не погибла?

Тамара Юрьевна резко повернулась.

— Ваша мать погибла.

— Вы видели тело?

Ада посмотрела на меня.

Тамара — нет.

— Вы видели? — повторила я.

— Я читала отчёт.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Она открыла дверь.

— Тамара Юрьевна.

Та задержалась на пороге.

— Во сколько она умерла?

Я сама не знала, зачем спросила.

Возможно, потому что часы в третьем секторе остановились на 00:17.

Потому что голосовое сообщение длилось семь секунд.

Потому что цифры начали казаться не совпадениями, а языком, который я пока не понимала.

— Это было давно, — сказала Тамара.

— Во сколько?

— Время не имеет значения.

— Значит, вы его помните.

Она сжала дверную ручку.

— В ноль часов семнадцать минут.

Дверь закрылась.

Я осталась смотреть ей вслед.

Ада первой нарушила молчание:

— Это время что-то для вас значит?

— Пока не знаю.

— Но вы подозреваете.

— Я подозреваю уже почти всех.

— Меня тоже?

— Вы достали устройство для чтения памяти из запертого ящика.

— Справедливо.

Она вернулась к столу.

— Вы не обязаны проходить проверку прямо сейчас.

— Тамара сказала обратное.

— Тамара не врач.

— Вы часто ей возражаете?

— Только когда хочу напомнить себе, что у меня есть характер.

Мне снова стало смешно.

Слишком коротко, но достаточно, чтобы напряжение немного ослабло.

Ада убрала обруч обратно в шкаф.

— Я зафиксирую, что обследование отложено из-за перегрузки.

— Меня выпустят?

— Нет.

— Тогда чем это помогает?

— Не позволят залезть в вашу голову ещё глубже.

Я внимательно посмотрела на неё.

— Вы мне верите?

— Я верю, что вы видели то, что описываете.

— Это не одно и то же.

— В работе с памятью почти никогда нельзя получить больше.

Она подошла к двери.

— Попробуйте поспать.

— Здесь?

— Я могу принести одеяло.

— А окно?

— Окна нет.

— Тогда хотя бы нормальный кофе.

— Это медицинский блок.

— Значит, надежды действительно нет.

Когда она ушла, я снова осталась одна.

Часы продолжали тикать.

00:43.

00:44.

00:45.

Я легла на кушетку, но закрывать глаза не стала.

Каждый раз, когда веки опускались, я видела красную ленту.

Маленькую ладонь.

И строку поиска с именем Марка.

Я не знала его лица.

Не знала голоса.

Не знала, почему одно упоминание о нём заставляло память болеть, словно внутри неё находилась старая рана.

Но тело уже знало его.

Это было хуже всего.

Меня выпустили из Архива в половине шестого утра.

Не домой.

Официально меня «временно отстранили от работы до завершения проверки». Неофициально Тамара Юрьевна забрала пропуск, заставила подписать три соглашения о неразглашении и сообщила, что за мной установят наблюдение.

— Как мило, — сказала я. — Давно мечтала о внимании со стороны загадочных мужчин в машинах.

Тамара не оценила.

Кир стоял возле служебного выхода.

На ладони у него была свежая повязка.

Он выглядел уставшим. Рубашка помялась, волосы окончательно перестали подчиняться законам физики.

— Тебя отпустили? — спросил он.

— Это звучит так, будто меня задержали за кражу серебряных ложек.

— В Архиве нет серебряных ложек.

— Потому что ты уже всё украл?

— Я предпочитаю технику.

Тамара Юрьевна прошла мимо нас.

— Арден, пять минут.

— Я отвезу её домой.

— Она может вызвать такси.

— Водителю такси не пытались сегодня переписать память.

— Ты не можешь быть в этом уверен, — заметила я.

Тамара посмотрела на меня.

— Пять минут, — повторила она и ушла.

Кир дождался, пока дверь за ней закроется.

— Как ты?

— Великолепно. Моя мать, возможно, участвовала в секретном проекте после собственной смерти, неизвестный мужчина пытается удалить меня из системы, а ты забываешь половину наших разговоров. Обычный вторник.

— Сегодня среда.

— Видишь? Уже хуже, чем я думала.

Он улыбнулся.

Но взгляд оставался напряжённым.

— Я вспомнил лифт.

Я перестала идти.

— Что именно?

— Не всё. Кабину. Седьмой уровень. Запах дыма.

— Голос моей матери?

— Нет.

— Что произошло после отключения света?

Кир посмотрел на повязку.

— Следователь приехал.

— Я знаю.

— Его не пустили сразу. Система зарегистрировала, что он уже внутри.

— Тамара рассказала.

— Я видел его.

В груди неприятно кольнуло.

— И?

— Что «и»?

— Как он выглядит?

Кир склонил голову.

— Это важно?

— Мне приходят сообщения с предупреждением не показывать ему лицо. Хотелось бы хотя бы знать, от кого прятаться.

— Высокий.

— Очень полезно.

— Тёмные волосы.

— Половина города.

— Светлые глаза.

Я вспомнила мужчину в отражении.

— Пальто?

— Тёмное.

— Лицо размыто?

— Что?

— Ничего.

Значит, мужчина из зеркала мог быть Марком.

Или кто-то очень хотел, чтобы я так решила.

— Он спрашивал обо мне?

Кир отвёл взгляд.

— Да.

— Что именно?

— Где ты находишься. Что видела. Прикасалась ли к осколку.

— Ему показали осколок?

— Да.

— Что случилось?

Кир поднял перебинтованную ладонь.

— Он решил познакомиться поближе.

— Марк тебя порезал?

— Осколок.

— Жаль. Версия с агрессивным следователем была интереснее.

— Не думаю, что тебе стоит искать с ним встречи.

— Все запрещают мне встречаться с человеком, которого я никогда не видела. Это начинает звучать как очень странная реклама.

Кир остановился возле лестницы.

За стеклянной дверью серело утро. Дождь закончился, но тротуар блестел от воды.

— Он не пытался тебя стереть, — сказал Кир.

— Откуда знаешь?

— Видел его реакцию на журнал доступа.

— Люди умеют притворяться.

— Ты бы заметила.

— Я его не видела.

— Вот именно.

Я сложила руки на груди.

— Ты сейчас защищаешь человека, с которым разговаривал десять минут?

— Я не защищаю. Просто он выглядел так, будто впервые слышит о запросе.

— А второй Марк?

— Никто его не нашёл.

— Очень удобно.

— Лина.

— Что?

Кир подошёл ближе.

— Не пытайся расследовать это одна.

— Я не одна. У меня есть Мира.

— Та самая Мира, которая считает хлопья полноценным ужином?

— Иногда она добавляет молоко.

— Тогда я спокоен.

Он стоял достаточно близко, чтобы я чувствовала слабый запах дыма на его одежде.

Тот же запах, что шёл из несуществующего лифта.

Я посмотрела на его повязку.

— Покажи руку.

— Зачем?

— Хочу проверить, не появилось ли там тайное послание.

— Уже появилось. «Не трогай острые предметы».

Я взяла его за запястье.

Кир замолчал.

Под белой тканью проступило небольшое пятно крови. Кожа вокруг повязки была холодной.

Слишком холодной.

— Тебе нужно к врачу.

— Был.

— И?

— Сказали не трогать острые предметы.

— Удивительно последовательная медицина.

Я почувствовала его пульс под пальцами.

Неровный.

Кир смотрел на меня сверху вниз, и привычная улыбка исчезла. В его лице появилось что-то другое — усталое, тёплое и опасно серьёзное.

— Ты держишь меня за руку, — сказал он.

— Проверяю, жив ли ты.

— И как результат?

— Пока не определён.

— Можешь проверить тщательнее.

Я подняла взгляд.

— Ты флиртуешь после попытки массового стирания памяти?

— Я адаптируюсь к стрессу.

— У тебя нездоровые механизмы адаптации.

— Есть и другие.

Он едва заметно подался ближе.

Расстояние между нами стало слишком маленьким для обычного разговора и слишком большим для ошибки.

Я могла бы отступить.

Вместо этого продолжала держать его за запястье.

Кир опустил взгляд на мои губы.

Всего на секунду.

Но я заметила.

И он понял, что я заметила.

— Плохая идея, — сказала я.

— Какая именно?

— Та, о которой ты сейчас думаешь.

— Я думаю о кофе.

— Лжец.

— Тогда о двух вещах.

Дверь служебного выхода открылась.

На пороге появилась Тамара Юрьевна.

Я отпустила руку Кира.

Он сделал шаг назад.

— Пять минут закончились, — сказала она.

— В следующий раз ставьте таймер, — ответил Кир.

— Следующего раза может не быть.

Она посмотрела сначала на него, потом на меня.

Взгляд задержался на моей ладони, которой я только что касалась его повязки.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Вы все говорите «ничего» только тогда, когда происходит что-то ужасное.

Тамара Юрьевна протянула мне телефон.

— Не отвечайте на неизвестные номера.

— Это совет следователя?

— Нет.

— Тогда от кого?

— От человека, который не хочет заполнять документы о вашем исчезновении.

Я забрала телефон.

Экран был чистым.

Сообщение о Марке исчезло.

Снова.

— Мой пропуск?

— Останется у меня.

— Личные вещи?

— Уже в сумке.

— Осколок?

— Уничтожен.

Кир резко повернулся.

— Вы же говорили, что отправите его на исследование.

— Исследование завершено.

— За двадцать минут?

— Да.

Он хотел возразить, но Тамара посмотрела на него так, что даже я решила временно не проверять границы её терпения.

Мы вышли на улицу.

Кир направился к парковке.

Я последовала за ним.

У чёрной машины возле тротуара стоял мужчина в форме службы безопасности. Он отвернулся, когда мы проходили мимо.

Наблюдение началось быстро.

— Это твоя машина? — спросила я, остановившись возле старого тёмно-синего автомобиля.

— Не оскорбляй её таким тоном.

— Она выглядит так, будто пережила две войны.

— Три. Но одну неофициально.

Я села на пассажирское сиденье.

Внутри пахло кофе, кожей и чем-то пряным. На панели лежали две отвёртки, защитный амулет и пачка жевательной резинки.

— Романтичный набор, — заметила я.

— Никогда не знаешь, что понадобится на свидании.

— Отвёртка?

— Иногда люди застревают в лифте.

Я посмотрела на него.

— Не смешно.

— Немного смешно.

Кир завёл двигатель.

По радио заиграла бодрая утренняя песня.

Он сразу выключил.

— Слишком жизнерадостно, — объяснил он.

— Согласна. Оскорбляет атмосферу.

Мы выехали с парковки.

У входа в библиотеку стояла чёрная машина.

За рулём никого не было.

Но когда мы проезжали мимо, экран на её панели загорелся.

На секунду я увидела отражение мужчины.

Тёмные волосы.

Светлые глаза.

Он сидел на водительском месте и смотрел прямо на меня.

Я резко обернулась.

Машина была пуста.

— Что? — спросил Кир.

— Ничего.

Он покосился на меня.

— Теперь ты так говоришь.

— Плохое влияние рабочего коллектива.

Я не рассказала ему об отражении.

Не потому, что не доверяла.

Потому что пока не понимала, кому именно не доверяю больше.

Киру.

Архиву.

Марку.

Или самой себе.

Я проспала два часа.

Проснулась от того, что Мира звонила в дверь и одновременно на телефон.

— Ты жива? — спросила она, когда я открыла.

— Нет. Но умерла недостаточно убедительно, поэтому продолжаю платить аренду.

Мира вошла, держа в руках бумажный пакет и два стаканчика.

— Я принесла завтрак.

— Сейчас почти обед.

— Для тебя завтрак — первое принятие пищи после нервного срыва.

Она прошла на кухню и начала выкладывать еду.

Булочки.

Сыр.

Фрукты.

Шоколад.

Две упаковки лапши.

— Ты ограбила магазин?

— Я паниковала.

— Обычно люди во время паники звонят близким.

— Я покупаю углеводы. У каждого свои методы.

Я села за стол.

Квартира казалась непривычно маленькой после Архива. Одна спальня, кухня, узкий коридор и окно с видом на стену соседнего дома.

Обычное пространство.

Без скрытых этажей.

Без истинных имён.

Без мужчин, появляющихся в отражениях.

По крайней мере, я надеялась.

Мира поставила передо мной кофе.

На стаканчике было написано «Лена».

Я посмотрела на неё.

— Это уже личное.

— Возможно, бариста пытаются постепенно изменить твою идентичность.

— Не шути так.

Мира села напротив.

— Рассказывай.

Я рассказала почти всё.

О девочке.

О несуществующем лифте.

О голосе мамы.

О Марке Рейне.

О двух одинаковых идентичностях.

О том, что Тамара знала точное время смерти моей матери.

Не рассказала только о моменте с Киром возле выхода.

Некоторые детали не имели отношения к расследованию.

И я совершенно не собиралась анализировать, почему его взгляд задержался на моих губах.

— Подведём итог, — сказала Мира, когда я закончила. — Секретная организация, в которой ты работаешь, скрывает под землёй ещё более секретную организацию. Твой коллега что-то знает о смерти твоей матери. Следователь, которого ты не видела, возможно, пытался тебя удалить. Но, возможно, не пытался. И теперь у этого следователя есть копия.

— Звучит хуже, когда ты произносишь вслух.

— Внутри головы было нормально?

— Там уже тесно.

Она откусила булочку.

— Нам нужно проверить твою мать.

— Я думала, ты предложишь мне обратиться в полицию.

— Следователь уже замешан.

— К врачу?

— Врач работает в Архиве.

— Уехать из города?

— У меня занятия в четверг.

Я посмотрела на неё.

— Восхищаюсь приоритетами.

— Спасибо.

Мира открыла ноутбук.

— Как звали твою маму полностью?

— София Андреевна Вельская.

— Профессия?

— Программист. По крайней мере, так говорил отец.

— Где работала?

— В университете. Потом в каком-то исследовательском центре.

— Каком?

— Не знаю. После её смерти отец убрал почти все документы.

— А отец?

— Живёт на юге. Мы почти не общаемся.

Мира не стала спрашивать почему.

За это я её любила.

Она открыла университетский архив.

— Поиск по имени.

Результатов оказалось больше, чем я ожидала.

Научные статьи.

Списки сотрудников.

Программы конференций.

София Вельская занималась системами распознавания речи, моделированием памяти и алгоритмами восстановления повреждённых данных.

— Очень похоже на твою работу, — заметила Мира.

— Слишком похоже.

— Может, поэтому тебя взяли?

— Мне сказали, что из-за редкого дара.

— Секретные организации тоже любят семейные рекомендации.

Я открыла первую статью.

Она была опубликована пятнадцать лет назад.

«Семантические структуры личности в распределённых системах».

Авторы: София Вельская и профессор Константин Савельев.

Я перечитала имя.

— Савельев?

— Твой преподаватель?

— Да.

Мира придвинулась ближе.

На фотографии под статьёй стояла молодая мама.

Я помнила её другой.

Тёплой.

С распущенными волосами, в домашних свитерах, с пятном муки на щеке.

Здесь она выглядела строго: белая рубашка, собранные волосы, тонкая цепочка на шее.

Та самая женщина со старой фотографии Архива.

Сомнений больше не было.

Рядом стоял Савельев.

Моложе, без седины, но с тем же выражением человека, заранее разочарованного в человечестве.

— Они работали вместе, — сказала Мира.

— И он никогда не говорил, что знал её.

— Может, не узнал фамилию.

— Я похожа на неё.

Мира посмотрела на фотографию.

Потом на меня.

— Очень.

— Настолько, что даже ты перестала шутить.

— Это временно.

Я пролистала страницу.

Внизу находилась ссылка на приложение.

Исследовательская группа «Мнемос».

Доступ ограничен.

— Попробуй университетский аккаунт, — предложила Мира.

— У меня студенческий уровень.

— У меня есть пароль Савельева.

Я медленно повернула голову.

— Почему у тебя есть пароль Савельева?

— Он вводил его на проекторе.

— И ты запомнила?

— Он был «Saveliev1968».

— Это ужасно.

— Я тоже разочаровалась.

— Использовать его незаконно.

— А читать чужие истинные имена по ночам законно?

— У меня есть трудовой договор.

— Тогда считай, что у меня исследовательская инициатива.

Она ввела данные.

Система приняла пароль.

— Когда-нибудь нас арестуют, — сказала я.

— Главное, чтобы не до сессии.

Открылся список файлов.

Большая часть была удалена.

Некоторые названия сохранились:

МНЕМОС: базовая архитектура.

МНЕМОС: перенос структуры личности.

Протокол зеркального копирования.

Объект М-7.

Последний файл был создан семь лет назад.

Я нажала.

Появилось предупреждение:

Файл повреждён. Восстановить резервную копию?

— Да, — сказала Мира.

— Это может отправить уведомление владельцу.

— Владельца, возможно, уже нет.

— Умеешь поддержать.

Я запустила восстановление.

Полоса загрузки двигалась медленно.

Десять процентов.

Двадцать.

Тридцать пять.

Экран мигнул.

В углу комнаты что-то скрипнуло.

Мы обе обернулись.

Дверца шкафа приоткрылась сама.

— Сквозняк? — спросила Мира.

— Окно закрыто.

— Дом старый.

— Он не настолько старый, чтобы у него появились руки.

Мира встала и захлопнула дверцу.

Загрузка дошла до шестидесяти процентов.

На экране появилось изображение с камеры наблюдения.

Дата: семь лет назад.

Время: 00:16.

Белый коридор.

Стеклянная дверь.

Над ней знак чёрного круга с вертикальной линией.

Качество было плохим. По изображению шли полосы помех.

В кадр вошла девочка.

Тринадцать лет.

Тёмные волосы до плеч.

Слишком большая куртка.

Красная лента на запястье.

Я.

— Лина, — тихо сказала Мира.

— Я вижу.

Я не помнила этого места.

Не помнила одежды.

Не помнила, чтобы носила красную ленту после смерти мамы.

Девочка на записи остановилась у двери и посмотрела назад.

В кадре появилась мужская рука.

Тёмный рукав.

Длинные пальцы.

Он взял меня за ладонь.

Сам мужчина оставался за границей изображения.

— Покажи лицо, — прошептала Мира.

Словно услышав её, человек сделал шаг вперёд.

Камера исказилась.

Его фигура покрылась цифровым шумом.

Лица не было видно.

Только светлые глаза.

Мужчина наклонился ко мне.

Звук отсутствовал.

Я что-то сказала.

Он ответил.

Затем приложил ладонь к панели у двери.

Система распознала его.

На экране появилась строка:

ДОСТУП: МАРК РЕЙН.

У меня задрожали пальцы.

— Это он, — сказала Мира.

Я не ответила.

Марк открыл дверь.

Девочка на записи — я — не вошла.

Она потянула его назад.

Звук внезапно появился.

Треск.

Помехи.

Мой собственный голос.

Моложе, выше и испуганнее.

— Ты обещал, что не позволишь им забрать это.

Марк ответил что-то, но помехи заглушили слова.

Я сильнее сжала край стола.

На записи девочка покачала головой.

— Если ты войдёшь, всё повторится.

Мужчина присел перед ней.

Теперь его лицо должно было оказаться в кадре.

Но изображение побелело.

Остался только голос.

Низкий.

Спокойный.

Знакомый настолько, что у меня заболело сердце.

— Посмотри на меня, Лина.

Девочка подняла голову.

— Я не хочу тебя забывать.

Пауза.

— Придётся.

— Почему?

— Потому что иначе они найдут тебя.

Девочка заплакала.

Марк провёл пальцами по её щеке.

Я почувствовала это прикосновение.

Здесь.

Сейчас.

На собственной коже.

Отшатнулась от экрана и коснулась лица.

Пальцы были холодными.

На записи Марк поднялся.

— Когда увидишь меня снова, не говори, что помнишь.

— А если ты меня не узнаешь?

Он долго молчал.

Затем ответил:

— Я узнаю.

Дверь за его спиной открылась.

Изнутри хлынул белый свет.

Марк шагнул внутрь.

Девочка осталась в коридоре.

Перед тем как дверь закрылась, она крикнула:

— Ты обещал вернуться!

Время на записи сменилось.

00:17.

Изображение оборвалось.

Но файл продолжал воспроизводиться.

Чёрный экран.

Тяжёлое дыхание.

Звук разбитого стекла.

Тот же звук был в голосовом сообщении.

Потом раздался женский голос:

— Начинайте стирание.

Я не узнала его.

Следом — голос Марка:

— Нет. Только меня.

Кто-то ответил:

— Уже поздно. Она видела слишком много.

Резкий удар.

Крик.

И последний шёпот:

— Лина, беги.

Видео закончилось.

В квартире было тихо.

Мира сидела неподвижно.

Я смотрела на чёрный экран и не чувствовала рук.

— Ты знала его, — сказала она.

— Нет.

— На записи...

— Я не помню.

— Но это точно ты.

— Я не помню!

Голос сорвался.

Мира закрыла ноутбук.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ничего не хорошо. Но я не буду сейчас заставлять тебя объяснять то, чего ты не помнишь.

Я встала и прошла к окну.

Во дворе мужчина выгуливал собаку. По дороге проехал автобус. Женщина напротив поливала цветы на подоконнике.

Мир продолжал существовать.

Это казалось оскорбительным.

Семь лет назад я знала Марка Рейна.

Держала его за руку.

Плакала, потому что не хотела забывать.

А потом забыла.

Не только его.

Весь коридор.

Проект.

Обещание.

Возможно, часть собственной жизни.

— Почему мне было тринадцать? — спросила я.

Мира подошла ближе.

— Что?

— Мама погибла, когда мне было восемь. На записи мне тринадцать. Кто привёл меня туда через пять лет после её смерти?

— Может, отец?

— Его не было на видео.

— Архив?

Я вспомнила Тамару Юрьевну.

Кира.

Савельева.

Все они знали больше, чем говорили.

— Нужно спросить Савельева.

— Сегодня?

— Сейчас.

— Ты спала два часа.

— Зато у меня отличная мотивация.

— И возможное повреждение памяти.

— Это тоже мотивация.

Мира вздохнула.

— Тогда хотя бы поешь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Расследовать государственный заговор натощак безответственно.

Я посмотрела на пакет с булочками.

— Иногда ты пугающе разумная.

— Никому не говори. У меня репутация.

Телефон завибрировал на столе.

Мы обе замерли.

Неизвестный номер.

Новое сообщение.

Вы восстановили запись.

Не вопрос.

Утверждение.

Следом пришло второе:

Теперь он начнёт вспоминать вас.

Мира прочитала через моё плечо.

— Это хорошо или плохо?

Появилась третья строка:

Не позволяйте ему вспомнить последнюю ночь.

Я набрала:

Почему?

Ответ пришёл сразу:

Потому что тогда Марк закончит то, что начал семь лет назад.

— Что он начал? — прошептала Мира.

Телефон снова завибрировал.

На экране появилась фотография.

Белая комната.

Разбитое стекло.

На полу лежал мужчина в медицинской рубашке.

Лицо было скрыто тенью, но на руке виднелся чёрный круг, перечёркнутый вертикальной линией.

Рядом стояла девочка с красной лентой.

Я.

В моей руке был окровавленный нож.

Под фотографией находилась единственная подпись:

Марк Рейн умер в 00:17.

Я перестала дышать.

Появилась последняя строка:

Вы были последней, кто видел его живым.