Глава 9: Немая клятва

Три дня. Семьдесят два часа. Вечность, измеряемая равномерным писком кардиомонитора и холодной тишиной стерильного бункера.

После той ночи, после адской операции, жизнь Чонина разделилась на «до» и «после». «До» — это когда он считал, что контролирует всё, включая свою отстранённость. «После» — это когда он сидел на жёстком пластиковом стуле у больничной койки в недрах лаборатории «Генезис», превращённой его людьми в тщательно охраняемый лазарет, и не мог отвести глаз от бледного лица на подушке.

Сынмин спал. Или находился в состоянии медикаментозного забытья. Его дыхание было ровным, но слишком тихим. Повязки на груди и животе скрывали страшные раны, которые доктор Кан с бездушной точностью зашил, словно ремонтируя сложный механизм. Его пушистые уши, обычно такие выразительные, лежали безжизненно, прижатые к каштановым волосам. Хвоста под простынёй не было видно, но Чонин знал — он там, и так же неподвижен.

Каждые несколько часов появлялся Кан. Его приводили под конвоем из маленькой, переоборудованной под камеру лаборатории. Его взгляд был всё таким же холодно-аналитическим, но теперь в глубине зрачков таился животный, приглушённый страх. Страх не перед смертью, а перед условиями, которые продиктовал Чонин. «Ты будешь жить, пока жив он. Его жизнь — твоя жизнь. Его боль — твоя боль. В сто крат увеличенная». Доктор проверял дренажи, смотрел графики на мониторах, делал уколы. Чонин следил за каждым его движением, и его молчаливый взгляд был острее приставленного к виску пистолета. Одна ошибка, один намёк на саботаж — и Чонин исполнил бы свою угрозу, начав с пальцев.

Сам Чонин был тенью себя прежнего. Его собственную рану на бедре перевязали, но он отказывался от сильных обезболивающих, боясь притупить бдительность. Он дремал урывками, сидя на этом стуле, и каждое его пробуждение начиналось с панического взгляда на монитор — ищет ли ещё зелёная кривая сердцебиения. Он почти не ел. Небритая щетина покрывала его впалые щёки, тени легли глубокими синяками под глазами цвета грозового неба. Он пах порохом, кровью, потом и своим вечным, ироничным ароматом свежих булочек, который теперь казался насмешкой. От него исходила такая аура леденящего, сосредоточенного безумия, что даже его самые верные люди, дежурившие у двери, старались не встречаться с ним взглядом.

На третьи сутки, ближе к вечеру, Сынмин наконец вышел из глубокого сна. Это было не резкое пробуждение. Сначала дрогнули ресницы. Потом слабо пошевелились пальцы на руке, свободной от капельницы. Чонин замер, его собственное сердце заколотилось так, что он услышал его стук в ушах.

Карие глаза открылись. Они были мутными, затуманенными болью и лекарствами. Невидяще скользнули по белому потолку, по холодным стальным стенам этого импровизированного лазарета. И остановились на Чонине.

Взгляд был пустым. Неузнающим. И в этом взгляде Чонин увидел всю бездну собственного страха — что Сынмин потерял память, что всё, что было между ними, стёрто болью и шоком.

Потом зрачки сузились, сфокусировались. И в глубине этих огромных, тёмных глаз что-то дрогнуло. Не страх. Не паника. Узнавание. И… бесконечная, всепоглощающая усталость.

Губы Сынмина шевельнулись. Ни звука. Он попытался сглотнуть, и это движение, видимо, отозвалось болью где-то внутри, потому что он слегка сморщился.

Чонин, не дыша, наклонился чуть ближе.– Не двигайся, – его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. – Всё в порядке. Ты в безопасности.

Сынмин медленно, очень медленно моргнул. Его взгляд опустился на свою грудь, на повязки, потом снова вернулся к Чонину. Вопрос в его глазах был ясен без слов: «Что случилось? Почему всё болит?»

– Ты… был ранен, – сказал Чонин, подбирая слова с невероятной для себя осторожностью, будто разговаривал с диким, напуганным зверьком. – Но теперь всё позади. Ты поправляешься.

Сынмин снова моргнул. Казалось, он переваривает информацию. Потом его губы снова сложились в беззвучное слово. Чонин прочитал по ним: «Хозяин».

Что-то острое и горячее кольнуло Чонина под рёбра. Он кивнул, резко, не в силах ничего сказать.

– …вода, – наконец выдавил Сынмин, и его голос был похож на скрип сухого листа.

Чонин тут же встал (его тело протестовало болью, но он проигнорировал её), налил из кувшина немного воды в стакан, поднёс к губам Сынмина, поддерживая его голову. Он делал это с непривычной, почти неуклюжей бережностью. Сынмин сделал несколько мелких глотков, и снова лицо его исказила гримаса боли.

– Достаточно, – сказал Чонин, убирая стакан. – Спи. Тебе нужны силы.

Но Сынмин, казалось, не хотел спать. Его глаза, теперь чуть более ясные, блуждали по комнате, и в них появилось беспокойство. Он узнал это место. Не конкретно эту комнату, но эту атмосферу. Стерильность. Запах антисептика. Холод. Его пальцы на простыне слегка задрожали.

Чонин увидел этот страх. И понял. Он снова опустился на стул, наклонился так, чтобы быть прямо перед его лицом, перекрывая своим телом вид на страшные стены.– Слушай меня, – сказал он твёрдо, заставляя Сынмина встретиться с его взглядом. – Это не тюрьма. Это просто… комната. На время. И он, – Чонин кивнул в сторону двери, за которой, он знал, ждал своего часа доктор Кан, – он здесь не хозяин. Он слуга. Твой слуга. И мой пленник. Он будет лечить тебя, потому что я так приказал. И если он посмотрит на тебя не так, я вырву ему глаза. Понял?

Сынмин смотрел на него. Его тряска понемногу утихала. В доверчивых глазах медленно гасли искры паники, заменяясь усталым пониманием. Он слабо кивнул.

– Хорошо, – выдохнул Чонин. – Теперь спи. Я здесь. Я никуда не уйду.

Обещание, вырвавшееся само собой. Но произнесённое со всей беспощадной искренностью, на какую он был способен.

Сынмин снова закрыл глаза. Его дыхание стало глубже, ровнее. Но через минуту они снова открылись, и в них читался уже не страх, а что-то иное. Что-то теплое и ранимое. Он смотрел на Чонина. На его осунувшееся, небритое лицо. На тёмные круги под глазами. На упрямый, жёсткий изгиб губ. Он видел, сколько сил стоит его «хозяину» просто сидеть здесь, на этом стуле. И, казалось, понимал — почему.

Его рука, та самая, что была свободна, медленно, преодолевая слабость, пошевелилась. Кончики пальцев протянулись на сантиметр в сторону руки Чонина, лежавшей на краю койки. Не дотрагиваясь. Просто… как будто проверяя расстояние. Как будто ища опору.

Чонин посмотрел на эти тонкие, бледные пальцы. На синяки от капельниц на тыльной стороне ладони. Он видел ту самую татуировку — номер 7-Дельта-3. Знак собственности. Знак боли.

И вдруг вся ярость, весь холод, вся усталость — всё это отступило, сменившись волной такой невыразимой нежности и такой же невыразимой боли, что у него перехватило дыхание. Этот мальчик, этот странный, чудесный, не от мира сего мальчик, который пах клубникой и доверял ему, злейшему человеку в городе, чуть не умер. Ради него. Бессмысленно, безрассудно, по-детски бросился под пули. И теперь лежал здесь, сломанный, но всё ещё смотрящий на него тем взглядом, в котором не было ни капли упрёка.

Всё, что было в Чонине — вся его броня из цинизма, силы и контроля — рассыпалась в прах в этот миг. Осталось только голое, трепещущее нутро. И бесконечная, всепоглощающая благодарность, что этот свет ещё не погас.

Не думая, не анализируя, движимый импульсом, сильнее любого разума, Чонин наклонился. Он склонил свою всегда высоко поднятую голову. И очень, очень осторожно, едва касаясь губами, поцеловал Сынмина в лоб. Прямо над переносицей, между закрытых глаз. Это был не страстный поцелуй. Это было прикосновение. Печать. Немая клятва. В нём было всё: «Прости». «Спасибо». «Не уходи». «Я здесь».

Его губы коснулись тёплой, чуть влажной кожи. Он почувствовал слабый, сладкий запах клубники, пробивающийся сквозь химический запах больницы. И он почувствовал, как всё тело Сынмина под ним… замерло. Не от страха. От шока.

Чонин отстранился, готовый ко всему. К испугу. К непониманию. К тому, что он перешёл какую-то невидимую границу.

Но то, что он увидел, заставило его собственное сердце остановиться на секунду.

Сынмин не отпрянул. Его глаза, широко открытые, смотрели на Чонина с таким изумлением, таким чистым, безудержным потрясением, что в них, казалось, отразился весь свет мира. А потом… потом он растаял.

Это было видно невооружённым глазом. Всё его напряжённое, болезненное тело обмякло, погрузившись в подушки глубже, с полным, абсолютным доверием. На его бледных щеках вспыхнул слабый, но безошибочный румянец, подобный первому лучу солнца на зимнем рассвете. Его уши на макушке, до этого лежащие пластом, дрогнули, приподнялись на миллиметр, и их кончики залились тёплым, розовым цветом. Даже его хвост под простынёй совершил едва уловимое, блаженное движение. А в его огромных карих глазах, ещё влажных от слабости, появились слёзы. Не слёзы боли или страха. Это были тихие, переполняющие слёзы такого безграничного, такого оглушительного счастья, что им, казалось, тесно было в одном хрупком теле.

Он не сказал ни слова. Он не мог. Он просто смотрел на Чонина, и весь его вид кричал то, чего не могли выразить уста: «Ты коснулся меня. Не как хозяин. Не как страж. Ты поцеловал меня. Я твой. Навсегда. И это всё, чего я когда-либо хотел».

Чонин видел это. Чувствовал это в воздухе, который вдруг перестал быть стерильным и холодным, а стал тёплым и густым, как мёд. И его собственная броня, уже дававшая трещины, разлетелась окончательно. Что-то тёплое и щемящее разлилось по его груди, сжимая горло. Он увидел себя отражённым в этих сияющих, благодарных глазах. И в этом отражении он был не монстром. Не главой мафии. Он был… просто человеком. Тем, кого кто-то может любить так беззаветно.

Он снова взял его руку. Не как опору. А просто чтобы держать. Его большой, сильный палец медленно, почти нежно провёл по тыльной стороне ладони Сынмина, сглаживая невидимые морщинки.– Глупый щенок, – прошептал он, и в его голосе не было привычной жёсткости. Была хриплая, сломанная нежность. – Совсем глупый.

Сынмин в ответ слабо, но отчётливо сжал его пальцы. Силы на это у него почти не было, но намерение было ясным. «Твой. Глупый. Навсегда».

Они молчали. Не было нужды в словах. Всё, что нужно было сказать, было сказано этим прикосновением губ ко лбу и этим сжатием пальцев. В тишине палаты, под монотонный писк аппаратов, родилось что-то новое. Хрупкое, как первый ледок после зимы, и прочное, как сталь. Взаимность. Признание. Любовь в самой чистой, самой беззащитной её форме.

Чонин не отпускал его руку. Он сидел, и постепенно напряжение последних дней, та яростная пружина, что сжимала его изнутри, начала медленно-медленно распрямляться. Он не плакал. Он просто… дышал. И впервые за много лет его дыхание было спокойным. Не потому что опасность миновала (она была повсюду). А потому что здесь, в эпицентре кошмара, он нашёл своё тихое пристанище. Своего мальчика с клубничным запахом и бездонными глазами.

Сынмин снова начал дремать, но теперь его сон был другим. Не бегством от боли, а погружением в безопасность. Его черты полностью расслабились, на губах играла едва уловимая, самая счастливая улыбка. Его уши мягко опустились, но их кончики всё ещё были розовыми.

Чонин наблюдал за ним, и в его душе происходила тихая революция. Все планы мести, все расчёты по укреплению власти, всё отступило на второй план. Теперь у него была одна-единственная, ясная цель: вытащить его отсюда. Вернуть домой. Окутать такой безопасностью, чтобы больше ни одна пуля, ни одна угроза не могли даже приблизиться. И сделать так, чтобы это выражение безмерного счастья никогда больше не сходило с его лица.

Он знал, что мир снаружи не изменился. Его враги не исчезли. Его империя требовала руководства. Но теперь у него была причина. Не абстрактная «власть» или «деньги». Конкретная, тёплая, дышащая причина. Ради которой он был готов стать ещё страшнее для внешнего мира. И ещё нежнее — для этого одного, единственного существа.

Когда доктор Кан снова вошёл под конвоем для очередного осмотра, он застыл на пороге. Его холодные глаза скользнули со спящего Сынмина на Чонина. И что-то в позе Чонина, в том, как он держал руку пациента, в выражении его лица (всё ещё жёсткого, но уже лишённого той безумной ярости), заставило учёного на мгновение опустить взгляд. Он, видевший в Сынмине только объект, возможно, впервые с удивлением осознал, что между этими двумя существует связь, которую его формулы и графики не могли объяснить. Связь, которая только что спасла «объекту» жизнь не только физически, но и душевно. И эта связь, как понял Кан, была теперь и его тюрьмой, и его единственной защитой.

Чонин встретил его взгляд. И без слов дал понять: «Делай своё дело. И помни о цене».

Той ночью, когда Сынмин крепко спал, а Кан, запертый в своей клетке, изучал анализы, Чонин наконец позволил себе ненадолго отлучиться. Он вышел в коридор, где его ждал Тхэхён, его правая рука, тоже перевязанный, но на ногах.

– Босс, – тихо сказал Тхэхён. – Особняк отбит. Потери… значительные. Но территория зачищена. «Цикады» и люди Пака уничтожены. Остатки разбежались.

Чонин кивнул, глядя в пустоту. Эта новость не вызвала в нём ни удовлетворения, ни злорадства. Она была просто констатацией факта.– Хорошо. Укрепить всё. Вдвойне. Я хочу, чтобы к нашему возвращению это была неприступная крепость. Не крепость для меня. Для него. Понял?

Тхэхён кивнул. Он всё понял. Все поняли после той ночи.– И, Тхэхён, – Чонин повернулся к нему, и в его глазах горел новый, холодный огонь. – Найти всех, кто имел хоть какое-то отношение к этому нападению. Всех, кто знал, кто финансировал, кто предоставил информацию. Не убивать. Приводить сюда. В эту лабораторию. У доктора Кана, я думаю, найдётся работа для… новых объектов исследования.

В его голосе звучала такая ледяная, беспощадная жестокость, что даже Тхэхёна, видавшего виды, передёрнуло. Это была не просто месть. Это было создание системы сдерживания. Живое предупреждение для всего города о том, что ждёт тех, кто посмеет поднять руку на то, что принадлежит Чонину.

– Понял, босс, – твёрдо ответил Тхэхён.

Чонин снова кивнул и повернулся к двери палаты. Его место было там. У той койки.

Он вернулся на свой стул. Сынмин спал, его дыхание было ровным и глубоким. Румянец не сходил с его щёк. Чонин снова взял его руку, и на этот раз его губы сами собой растянулись в едва заметную, неуклюжую улыбку. Он, Ян Чонин, улыбался.

Он сидел так всю ночь, охраняя сон того, кто своей безрассудной жертвой и безграничным доверием выковал из монстра человека. И прошептал в тишине, зная, что его никто не слышит, кроме спящего:

– Никогда больше. Я обещаю.